Артур Хейли - Перегрузка

Когда Иветта сказала Нэнси Молино: «Я больше не боюсь», она не лукавила. Вчера она приняла решение, которое освободило ее от забот о срочных делах, избавило от всех сомнений, тревог и страданий. Улетучился всеохватывающий страх, с которым она жила месяцами, страх ареста и пожизненного заключения. Вчерашнее решение сводилось к тому, что, как только она передаст магнитофонные кассеты этой негритянке, которая работает в газете и знает, как ими распорядиться, Иветта совершит самоубийство.

Сегодня утром, в последний раз покидая дом на Крокер-стрит, она захватила с собой все необходимое. И вот она отдала пленки, те пленки, которые тщательно и терпеливо готовила и которые представляли собой обвинение Георгоса и Дейви Бердсонга — разоблачение их деяний и планов убийств и разрушений, намеченных на эту ночь, или, точнее говоря, на три часа под утро завтрашнего дня в отеле «Христофор Колумб».

Георгос и не подозревал, что ей это известно, она же с самого начала была в курсе дела. Теперь, уходя из бара, она почувствовала, что дело сделано, и от этого на душе стало спокойно. Наконец-то покой.

Прошло много времени с тех пор, когда она в последний раз испытывала это чувство. С Георгосом такого не было, хотя поначалу волнение, которое она ощущала от того, что она его женщина, от его умных речей, от причастности к его важным делам, заставляло считать, что все прочее не имеет значения. Только позже, гораздо позже, когда было уже слишком поздно что-либо менять, она задумалась, а не болен ли Георгос, не превратились ли его способности и вся его университетская ученость в какое-то… как бы это сказать… извращение.

Теперь-то она нисколько не сомневалась, что это действительно произошло: Георгос болен, а может быть, даже рехнулся. Иветта подумала, что продолжает заботиться о нем — даже теперь, когда сделала то, что должна была сделать. И что бы ни случилось, она желала, чтобы Георгосу не довелось очень страдать.

Что будет с Дейви Бердсонгом, Иветту ничуть не волновало. Она не любила его, никогда не любила. На него ей было наплевать. Он был подлый и жестокий и никогда не проявлял ни капли доброты, как Георгос, хотя и был революционером или по крайней мере считал себя таковым. Бердсонга могут убить уже сегодня, или он будет гнить в тюрьме до конца дней своих. Ее это не беспокоило. Она надеялась, что одно из двух непременно произойдет.

Иветта винила Бердсонга во всем плохом, что выпало на долю ее и Георгоса. Идея с отелем «Христофор Колумб» принадлежала Бердсонгу. Все это тоже зафиксировано на пленках. Потом она прикинула, что ей не суждено будет узнать о судьбе Бердсонга или Георгоса, потому что сама отойдет в мир иной. О Боже праведный, ей же только двадцать два! Жизнь едва началась, и она не хотела умирать. Вместе с тем она не собиралась провести остаток жизни за тюремной решеткой. Даже смерть была лучше, чем это.

Иветта шла не останавливаясь. Чтобы добраться до места, ей потребуется около получаса. Она и это решила для себя вчера. Это произошло менее четырех месяцев назад, неделю спустя после той ночи на холме неподалеку от Милфилда, где Георгос убил двух охранников. Именно тогда до нее дошло, в какую историю она влипла. И она была виновна в убийстве так же, как и Георгос.

Сначала она не поверила, услышав от него об этом. Она решила, что он просто хочет ее запугать, когда, возвращаясь из Милфилда в город, предупредил: «Ты так же замешана в этом, как и я. Ты была на месте, а это все равно как если бы сама пырнула ножом или выстрелила из пистолета. Что уготовано мне, то и тебе». А через несколько дней она прочитала в газете о процессе в Калифорнии над тремя настоящими убийцами. Эти трое проникли в здание, и их главарь выстрелил и убил ночного сторожа. Хотя двое других были без оружия и активного участия в содеянном не принимали, всех троих признали виновными и приговорили к пожизненному заключению без права на условное освобождение. Именно тогда Иветта поняла, что Георгос говорил правду. С того времени ее охватывало все большее отчаяние.

Иветта знала, что обратного пути нет. Переиграть произошедшее уже невозможно. Она все понимала, но никак не могла принять умом. Иногда ночами, лежа рядом с Георгосом в темноте мрачного дома на Крокер-стрит, она придумывала себе картину возвращения на ферму в Канзасе, где она родилась и где прошло ее детство.

По сравнению с нынешней жизнью те дни казались ей светлыми и беззаботными. На самом же деле и там было сплошное дерьмо. Ферма располагалась на двадцати акрах каменистой земли. Отец Иветты, угрюмый, сварливый и вздорный человек, с трудом зарабатывал на пропитание семьи из шести человек и еще на платежи за ссуду. Этот дом никогда не дарил тепло и любовь его обитателям. Жестокие драки между родителями были привычным делом, и дети перенимали такой стиль взаимоотношений. Вечно брюзжавшая по любому поводу мать Иветты нередко давала понять, что Иветта, самая младшая в семье, была нежеланным ребенком и заслуживала аборта.