Артур Хейли - Перегрузка

Руки Нима крепче сжали руль.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— О чем?

Ним уже больше не мог сдерживать себя.

— О том, зачем ты бываешь у доктора Левина, почему ты тревожишься и почему скрываешь это от меня. Да, еще твой доктор просил извиниться перед тобой за бестактную обмолвку. Он сказал, что мне обязательно надо знать все, что бы это, черт возьми, ни означало.

— Да, — сказала Руфь, — я полагаю, что время для этого настало. — Голос ее звучал вяло, от прежней веселости не осталось и следа. — Может, подождешь, пока приедем домой? Там я тебе все и расскажу.

Оставшуюся часть пути они ехали молча.

— Я бы выпила бурбон с содовой, — сказала Руфь. — Не мог бы ты позаботиться об этом?

Они сидели в маленькой уютной гостиной своего дома. Вокруг царил полумрак. Был почти час ночи. Леа и Бенджи уже несколько часов спали у себя наверху. Руфь, обычно предпочитающая вино, попросила вдруг крепкий напиток. Подойдя к стенному шкафу, служившему в качестве бара, он смешал бурбон с содовой, себе же налил коньяка. Вернувшись, Ним сел напротив жены. Руфь одним глотком выпила треть содержимого своего бокала, потом, поморщившись, поставила его на стол.

— Хорошо, — проговорил он, — теперь начинай!

— Ты помнишь родинку, которую я удалила шесть лет назад?

— Да, конечно. — Странно, но Ним только недавно вспоминал об этом. В ту ночь он был совсем один в доме. Руфь уехала, а он собирался вылететь в Денвер. Он случайно заметил родинку на портрете Руфи, висевшем в их гостиной. На нем она была изображена в открытом вечернем платье. Ним снова взглянул на портрет, увидев родинку такой, какой помнил ее еще до удаления — в виде маленького темного пятнышка на левом плече.

— Ну и что же? — спросил он.

— Это была меланома.

— Что-что?

— Меланома — родинка, представляющая собой злокачественную опухоль. Поэтому доктор Миттельман — ты, наверное, помнишь, он тогда занимался мной — посоветовал ее удалить. Я согласилась. И тогда другой врач-хирург ее вырезал. В общем, ничего особенного. После этого оба врача заявили, что родинка оказалась чистой, без каких-либо последствий.

— Да, я действительно помню, Миттельман это говорил. — В то время Ним был немного обеспокоен, но врач уверял, что это было лишь мерой предосторожности и ничем более. Как сказала Руфь, это произошло несколько лет назад, и Ним уже позабыл детали.

— Но оба доктора ошибались, — проговорила Руфь, ее голос дрогнул и зазвучал уже как шепот. — Это была меланома — раковые клетки. Пошли метастазы. Теперь они… все больше… распространились по всему телу.

Руфь с трудом выговаривала последние слова. И вдруг ее прорвало, и она потеряла всякий контроль над собой. Пронзительный вопль отчаяния вырвался из ее груди, и все тело содрогнулось от рыданий. На мгновение Ним замер в оцепенении, он отказывался поверить в услышанное. Затем к нему вернулось ощущение реальности происходящего. Захваченный вихрем бурных эмоций — это и ужас, и вина, и боль, и жалость, и любовь, — он придвинулся к Руфи и обнял ее. Он старался утешить ее, крепко прижимая к себе.

— Моя родная, моя самая любимая, почему ты ни разу не сказала мне? Ради Бога, скажи, почему?

— Мы не были близки… Не любили больше друг друга… Я не хотела от тебя жалости… Ты был занят другими делами… другими женщинами…

Волна стыда и отвращения к самому себе нахлынула на него. Непроизвольно он опустился на колени перед Руфью и, взяв ее за руки, взмолился:

— Поздно просить прощения, но я это делаю. Я был непростительно глупым, слепым эгоистом…

Руфь покачала головой, к ней постепенно возвращалось самообладание.

— Ты не должен был все это говорить!

— Но это правда. Я не ощущал этого прежде, однако теперь точно знаю, что так оно и есть.

— Я уже говорила тебе, мне не нужна… только жалость.

— Взгляни на меня! — убедительно проговорил он. Когда она подняла голову, он мягко произнес:

— Я люблю тебя.

— Ты уверен, что говоришь это не потому, что…

— Я сказал, что люблю тебя, и это правда! И считаю, что всегда любил, просто из-за своей глупости находился в каком-то дурмане. Чтобы понять это, видимо, надо было такому случиться… — Он замолчал и спросил с мольбой в голосе: — Может, уже слишком поздно?

— Нет. — По лицу Руфи проскользнула едва заметная улыбка. — Я не переставала тебя любить, несмотря на то что ты вызывал во мне отвращение.

— Я это принимаю.

— Знаешь, — сказала она, — мы оба с тобой в долгу перед доктором Левином.