Григорий Терещенко - Медсанбат

В руках у Комаревича пила. Он идет с Милей Абрамовной. Выбрав сосну с бронзовым ровным стволом, старшина поучает:

— Значит, не спешите, не кривите, держите ручку прямо... Да вы и сосны пилить не можете? Сосна, значит, не дуб, мягкая...

Миля Абрамовна старается, однако тянет пилу неумело, рывками. Пила гнется в дугу. Легко сказать «не криви». Она вроде ведет ровно, а пила идет туго — значит, опять кривит. Чем глубже вгрызается в дерево пила, тем труднее пилить.

— А где же химики? — спросил Шевченко у Комаревича.

— Забрали полевой аэродром строить, — ответил старшина. — Только шесть человек осталось. Да и тех, значит, не сегодня-завтра заберут.

— Дайте мне пилу, Миля Абрамовна, — не выдержи Павел.

— А вы разве умеете пилить? — усмехнулась бледными губами аптекарь.

— Приходилось. Мне доводилось и косить, и пасти лошадей. Вам не приходилось просыпаться свежим утром у потухшего костра?

— Нет, ведь я родилась в городе.

— А приятно слушать, как разговаривает на зорьке лес, так тихо, словно шепчется с кем-то. Да что лес, даже трава и мох по-своему разговаривают. А вы прислушайтесь к нему сейчас. Он стонет.

— Правда, стонет.

Шевченко стал на правое колено, взялся за ручку. Шла тонко взвизгнула и пошла ровно, на полный размах руки. В ушах будто застыл от мороза один и тот же звук: вжик, вжик, вжик... Сыплются опилки, и в ноздри бьет запалом смолы и коры.

Вздрогнула, закачалась красивая сосна, начала медленно валиться и с нарастающим шумом грохнула на землю.

— Да вас же, Павел Остапович, следует поздравить с присвоением очередного звания! — обрадовалась Миля Абрамовна.

— Значит, старший лейтенант! По такому случаю надо бы по кружечке. Как думаете, Миля Абрамовна?

—У Мили Абрамовны теперь пусто.

— Поздравляю! — подала руку Миля Абрамовна.

— Значит, и я поздравляю. Выйдем из колечка, придется, значит, обмыть все, как полагается!

— Согласен.

— Значит, Миля Абрамовна, ловлю старшего лейтенанта на слове, будете свидетелем. Три кубика, три пол-литра.

Они сели на ствол поваленной сосны рядышком. Старшина Комаревич, Миля Абрамовна, Павел Шевченко.

— Ну как там, что нового, значит, в штабе? — спросил старшина. — Ржев возьмем?

— Возьмем, только другим заходом, старшина. Сейчас не до Ржева. Беда на беду идет, бедою погоняет. Оборона нашей армии разрезана. Теперь немцы будут пытаться резать оборону окруженных дивизий.

— Это мы и сами видим по поступлению раненых. А когда же подмога?

— Не знаю. Только слишком много здесь немец войск сосредоточил.

— Об Алене Шубиной ничего не слышали?

— В санроте полка санинструктором.

— А разве она не к разведчикам откомандирована? Странно. Да, я забыла, там один раненый вам письмо передал. Оно, кажется, у Людмилы Лебедь. Может, от Шубиной?

— Письмо?! — обрадовался Павел.

«От кого же я могу еще получать письма? Как она там?»

И Шевченко ушел.

Сзади Павел слышал стук топора по сучьям. А по сторонам пели песни, падали, охая, деревья.

Окруженным войскам со вчерашнего дня немного полегчало. Ночью прилетали наши самолеты. Они сбрасывали запакованные в специальных мешках боеприпасы, продовольствие, бинты и лекарства. Убитые лошади шли на питание, как доппаек. Пришлось обмолачивать своими силами рожь, оставшуюся в скирдах на заснеженных полях. Комаревич раздобыл у крестьян ручные мельницы. Особенно тяжело было с питанием для раненых, которые поступали из разных частей. Комаревичу все-таки удавалось выдавать в день по двести-триста граммов сухарей, по двести граммов конины и один раз в день горячую пищу. Сейчас он уже подумывал добавить паек, если по ночам будет летная погода, и тыл подсобит. Но февраль есть февраль. Февраль — крутые дороги, так называют этот месяц в народе.

И войсках появились патроны, сухари и махорка. Раненых набралось уже порядком. Самолеты давно могли бы прилетать за ранеными в любую ночь, но не было подходящей посадочной площадки. Наконец такую площадку нашли в двух километрах от медсанбата: большая и ровная поляна окружена со всех сторон высоким лесом. Когда передали об этом, из авиационной части потребовали сообщить ее размеры. Оказалось, она недостаточна по размеру для приема больших самолетов. Для того, чтобы расширить эту поляну, бросили химиков и саперов. И лес отступил.

Площадка стала просторной. О готовности аэродрома сообщили в штаб Калининского фронта, но работы не прекращались ни днем, ни ночью. Пришлось выкорчевывать пни, уносить в глубь леса, а ямы тут же засыпать землей и утрамбовывать. Землю перетаскивали носилками.