Григорий Терещенко - Медсанбат

Шевченко приняли за танкиста.

Поблагодарив, Павел уселся на сани. Пожилой казах в мятой шинели почмокал, подергал вожжами, и рыжий рослый конь затрусил рысцой, замотал высоко подвязанным хвостом, из-под копыт полетели ошметки слежавшегося мерзлого снега.

Женщины группками расчищали дорогу. Сани заносило то в одну, то в другую сторону. И старшина добродушно подтрунивал над возницей:

— Не вывали в снег, Сабит! А то пожалуюсь Трепачеву.

«Не о моем ли однокурснике идет речь?»— подумал Шевченко и спросил:

— У вас командир лейтенант Трепачев?

— Недавно он у нас, — ответил старшина, — Раньше автомашинами командовал, а сейчас нашей гужевой ротой.

— Передайте ему привет от Шевченко. Мы с ним вместе учились в военном училище.

— Обязательно передадим!

И старшина умолк. А Сабит свое дело твердо зная. В его широких плечах чувствовалось напряжение, красные; наверно, от недосыпания глаза не отрывались от дороги.

Навстречу саням показалась группа пленных немцев; Они шли, подняв воротники зеленых шинелей, втянув головы в плечи. Поверх пилоток было намотано разное тряпье. Только впереди, заложив руки за спину, шел в фуражке с высокой тульей офицер. Голову он повязал новеньким шарфом. Их сопровождали два красноармейца. Пленные шарахнулись в сторону, пропуская сани.

— Куда вы их? — спросил старшина.

— Куда надо, туда и ведем;— ответил красноармеец.

— В окружении разве пленных берут?

Красноармейцы не сочли нужным дальше вести разговор по-пустому.

— А что с ними будет? — спросил повозочный.

Шевченко пожал плечами.

— Что будет? — переспросил старшина. — На передовой отправили бы в тыл, а там — в лагерь военнопленных. А в окружении... Посмотрят по обстоятельствам...

Шевченко был вызван в штаб оперативной группы к помощнику начальника штаба дивизии. Он поздравил Шевченко с присвоением звания старшего лейтенанта и сообщил, что за организацию боя с фашистами он представлен к ордену Красной Звезды. И тут же мимоходом сказал, что с автомашинами придется расстаться, взорвать, ибо горючего нет, и по дорогам они не пройдут: какие сейчас дороги.

— Может, мне стрелковое подразделение принять? — спросил Шевченко. — Я ведь, прежде чем автомобилистом стать, около года в пехотном училище учился.

— Знаю. Такой вариант был, по начсандив ни в какую. Кстати, вы к нему зайдите.

У начсандива Павел узнал, что Аленка не в разведке, а в санроте второго полка. Все-таки Травинский избавился от нее. Травинский есть Травинский, а Павел-то думал, что хоть в окружении человек, изменился, стал лучше.

Из разговоров в штабе Шевченко узнал; что немцы окружили три советские дивизии.

В первые дни еще можно было прорвать кольцо и выйти из окружения. Наверное, командование не придавало большого значения окружению, рассчитывая, что, бросив туда несколько батальонов, положение можно быстро восстановить. Да и соседи помогут. И задача, несмотря на то, что немцы замкнули кольцо, оставалась: используя все транспортные средства, форсированным маршем двигаться в общем направлении на Ржев. Уже будучи в «мешке», дивизиям армии удалось с ходу вклиниться в оборону противника и овладеть рядом важных опорных пунктов, открывших дорогу на Ржев. Потеря этого города означала бы для врага катастрофу на этом направлении. Поэтому он подтянул сюда танки и артиллерию, создал систему пулеметных и минометных гнезд. Все дороги минировались, перекрывались заграждениями, завалами. Темп наступления наших частей заметно снизился. А спустя неделю стадо ясно, что не удастся удержать и занятые позиции. Вопрос взятия города нашими частями сам собой отпал. Горючее и боеприпасы были на исходе...

У разбитого хутора Шевченко, поблагодарив старшину и повозочного, сказал:

— Мне сюда, — и указал на опушку, леса.

— В медсанбат командир путь держит, — сказал казах.

— Много ты знаешь.

— Я вчера туда раненых отвозил.

— А может, у него там зазноба или жена служит.

— В такое время только жену навещать.

— Оно, знаешь, дело такое сердечное...

Лес с поваленными могучими дубами и соснами, с ямами из-под вывороченных пней, возле которых чернела земля, словно застыл. Только подлесок, казалось, прислушивался, не летят ли снова немецкие самолеты. Тишину нарушило звонкое позвякивание пил, глухое тюканье топоров. Время от времени то в одном, то в другом месте с шумом падали деревья.

Немцы бомбили в основном хутор, но то ли не рассчитали, то ли все-таки догадывались, что в лесу есть части, наугад бросали мелкие, как гранаты, бомбы.