Григорий Терещенко - Медсанбат

— Что там написано, товарищ лейтенант? — спрос Куваев, когда лейтенант открыл дверцу машины.

— 179 человек мирного населения погибло.

Куваев ничего не ответил. Машина пошла тихим ходом. Все больше встречалось землянок. Людей почти не видно.

У одной землянки увидели женщину и парнишку лет двенадцати, которые рубили хворост.

Сколько же тут изб осталось? С десяток, не больше. Да, трудно придется медсанбату.

Павла разбудил Копейкин, который подъехал на машине прямо к избе. Павел посмотрел на часы: десять утра.

Значит, спал немного больше часа.

— Что случилось?

— Товарищ лейтенант, ваше приказание выполнить не смогли, — доложил Копейкин.

— Что значит — не смогли? — повысил голос Шевченко.

— Дорога перерезана немцами. Танки и пехота. Пришлось вернуться обратно;

Шевченко не узнал Травинского, когда доложил об окружении. Он вдруг побледнел.

— Да, случилось, Павел Остапович, самое непредвиденное и страшное! — ужаснулся Травинский. — Втянули нас в ловушку и закрыли. — При этих словах глаза у Травинского стали неподвижны, как у судака. Губы дрожали. Левая щека подергивалась. Чувствовалось, что он пытается остановить предательскую дрожь, но это ему не удается. — А не напутали твои водители?

— Нет, мы в окружении. Утром, как только мы проехали, немцы закрыли коридор, бросив туда самолеты, танки и пехоту. Да, собственно, там наших войск и не было. Одни тыловые подразделения. И, наверное, не только Скринский со своей группой остались по ту сторону окружения.

«Водитель Куваев и то предчувствовал это, — подумал Шевченко. — Как же командование проморгало?»

— Ну что ж, Павел Остапович, давай посоветуемся, что будем делать. Немцы всего в десяти километрах от нас. И капитан Криничко только что уехал в штаб дивизии.

— Будем обороняться, — произнес Шевченко. — В окружении не одни медсанбат. Насколько мне известно, здесь несколько дивизий. И прорваться с такими силами, думаю, не трудно. Да и войска армии в случае надобности подсобят.

Слова лейтенанта ободрили комбата.

— Верно, войск много, — глубоко вздохнув, произнес Травинский. — Только когда они подойдут к нам? В селе-то сейчас кто? Мы да химики. Приказом по батальону я назначаю вас заместителем командира батальона по боевой части.

— То есть заместителем по строевой части.

— Собственно, всю военную власть передаю вам. В сложившейся обстановке это будет правильно. А я вроде заместителем по медицинской части у вас буду. — По лицу комбата пробежало что-то наподобие улыбки.

— Нет, нет, вы комбат, а я заместитель по строевой, — И, подумав, добавил: — Может, вы капитану Криничко передадите такие полномочия? Тем более, он уже был в такой ситуации. И опыт большой.

— Нет, у Криничко мягкое сердце, а тут потребуется твердая рука. Да и когда Криничко вернется из штаба дивизии? Сразу возьметесь за боевую подготовку. Вы военный кадровый командир.

«Теперь уже поздно, — подумал Шевченко. — На это были военные лагеря, где меня за бросание боевых гранат чуть под трибунал не отдали. Сейчас надо срочно связаться с химиками и организовать хоть какую-то оборону. Пожалуй, у села и займем, место высокое, и надо смотреть, чтобы противник внезапно не ударил».

— Конечно, может все измениться, — продолжал Травинский, — Вот-вот из штаба дивизии должен вернуться капитан Криничко и привезти приказ срочно покинуть село.

— Скорее всего, нам придется передислоцироваться в глубокий лес, оборудовать землянки и палатки для приема раненых. В окружении их тоже надо лечить. А пока, выходит, мы на передовой, так я понимаю. Если повернуться лицом, где замкнулось кольцо, то так.

— Может, есть и какие-то тыловые подразделения. Кто его знает!

Ястребом влетел Комаревич.

— Товарищ комбат, мы в окружении! Все, значит, знают, а Комаревич, командир хозяйственного взвода, нет.

— Всему свое время, товарищ старшина.

— Значит, Комаревичу в последнее время? Продовольствия-то у нас — кот наплакал. Значит, на две недели, а пойдут раненые — за трое суток съедят.

— Продовольствие, надо полагать, подбросят, — успокаивал Травинский.

— На бога надейся, старшина, а сам не плошай, — сказал Шевченко.

— Говорят, у села валяются несколько убитых лошадей. Придется, значит, их прибрать. Еще мои ребята узнали — в скирдах необмолоченный хлеб. Может, послать человек пятнадцать-двадцать молотить, будет добавка.

Ну и расторопный Комаревич, он уже знает об убитых лошадях, он пронюхал о необмолоченном хлебе! Только сейчас не молотить пойдем, а рыть окопы.