Григорий Терещенко - Медсанбат

Травинский покраснел. «Уже донесли. Наверное, работа Криничко. А может, Шевченко? Заодно действуют. Но ничего, будет и на моей улице праздник! Я им этого не прощу!»

— Судаков разбил лучшую автомашину! Да и с ним самим еще надо разобраться. Судимость имеет...

— Вот-вот, разобраться... А комбат разобрался, сколько часов этот водитель Судаков был за рулем? А? И меньше пей.

— «Наркомовскую» норму. Пятьдесят граммов...

— Знаю я твою норму... Смотри, плохо кончишь.

Начсандив поднялся.

Колонна готовилась к маршу. Слышался грохот котелков, звон оружия. Тихо разговаривали. Не видно было одного огонька, хотя большинство мужчин курили. Наконец, вспыхнули тусклые подфарники, и тотчас же заскрежетали стартеры, фыркнули моторы. Автомашины стали медленно выруливать и выстраиваться в колонну. Потом осторожно, медленно двинулись по расчищенной от снега дороге.

Шевченко ехал в первой машине. Так приказал Травинский. Последней шла полуторка помкомвзвода Фролова.

У лейтенанта почему-то щемило сердце. Казалось бы, отчего? Ну, не посадил он весь батальон на автомашины. Дополнительно никакого транспорта из автороты дивизии так и не получили. На месте осталась небольшая группа медперсонала и имущества машины на три. Что ж тут такого, завтра пошлет четыре машины. А может, так тревожно, что полуторки идут с перегрузкой и в любой момент может что-то отказать, сломаться. И тогда придется их тащить на буксирах. Все резервы запчастей и агрегатов почти израсходовали.

Кого же послать в обратный путь за группой Скринского? Водители устали, а посылать надо. Наверное, Копейкина, Судакова, Куваева. И еще одного опытного водителя надо подобрать. Мало ли что может случиться с автомашинами. Дорога не близкая. Может, Кукольника? При осмотре инструментов шило у Кукольника оказалось на месте, под сиденьем. И, когда Фролов спросил, зачем оно ему, Кукольник ответил:

— Водитель у нас и слесарь, и плотник, и портной.

— И скаты можно проткнуть, — как бы между прочим сказал Фролов.

Тот, кто это делает, шило под сиденьем не возит, товарищ сержант, — ответил Кукольник.

«Заметил, наверное, что за ним наблюдают, — подумал Шевченко. — А может, человек ни в чем не виновен? Оп вправе даже обидеться на Фролова».

— И куда нас черт несет! — буркнул Куваев после долгого молчания. При передислокации он всегда садился за руль.

— Как куда?! — удивился лейтенант. — На Ржев. Туда идут войска, разве не видите?

— На Ржев то на Ржев, но какое-то гадкое предчувствие. Посмотрите, товарищ лейтенант: слева горит, справа горит, и даже сзади зарево. Словно в горлышко бутылки лезем.

— Командованию виднее, куда войска перебрасывать. Нам с вами только на пять шагов вперед видно.

— Да так-то оно, так, — ответил Куваев. — Но, вижу, У вас тоже на душе скверно.

— От этого положение на фронте не изменится.

По сторонам дороги—горы снега. Сколько требовалось потрудиться женщинам и подросткам, чтобы расчистить ее.

Павлу не давали покоя слова Куваева. Действительно, кругом море огней. Они тянулись широкой полосой и уходили полукругом куда-то вдаль — еле виднелись. Горели села. Через несколько минут Шевченко даже приказал водителю остановить полуторку, словно для того, чтобы убедиться, идет ли колонна. Двигатель фыркнул и замер. Куваев покряхтел, открыл дверцу, выкинул ногу, весь перегнулся и вывалился из кабины. Машина Куваева собрана из двух разбитых, в ней все скрежетало, хрипело, скорости переключались с таким визгом, что казалось — мотор вот-вот разлетится на части. Но она бегала, хотя побывала в руках многих водителей. Куваев же был занят ремонтом. Как говорится, сапожник без сапог.

Шевченко взглянул на часы — стрелки показывали четыре часа. А он еще не сомкнул глаз. Знал, как пагубно действует на водителя спящий рядом пассажир. Он развернул карту, присветил — едут правильно. Доедут до Ножкино-Кокошкино, сделают привал. А к семи часам будут на месте.

Подбежали Горяинов, Уралов:

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, все в порядке, — ответил Шевченко. — Маршрут по карте сверяю.

— По этой дороге наша пехота прошла.

Вот и Ромашки. Показались задымленные печные трубы на пепелищах, горбатый журавль с обледенелой бадейкой. Тут же у сломанной березы был приколочен щит. Шевченко приказал остановиться. На щите было написано: «Товарищ красноармеец! Запомни, здесь сожжено 56 домов. Погибло в огне и от пуль 179 человек — детей, стариков, женщин. Отомстите за нас, товарищи! Бейте фашистских гадов!»