Григорий Терещенко - Медсанбат

Стоило появиться капитану, как Максим завозился, загорелись глава. Только Симко лежал безразличный. Да, это был тот Симко, с которым Криничко выходил из окружения. Никаких сомнений. Только сейчас казался маленьким, худеньким, печальным. И рыжеватой щетиной оброс и смотрит хмуро.

— Ну, здравствуй, Гриша, — сказал Криничко и подошел ближе.

— Тарас Тарасович?! — заулыбался, засуетился Симко. Он даже попытался подняться на локте, но не смог.

— Лежи, лежи, тебе нельзя подниматься. Видишь, Гриша, гора с горой не сходится, а человек с человеком...

— Это верно. А как вы?

— Да вот довоевался, в медсанбат служить послали. Ну, а как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, Тарас Тарасович, — тихо говорит Симко. — Мне уже легче.

— Простите, товарищ капитан, — обратился раненый с татуировкой, — Можно вопрос?

— Пожалуйста.

— Скажите, а мои девять граммов тут извлекать будут или в госпитале?

— Не девять, а одиннадцать, — поправляет Симко. — У немцев пуля одиннадцатиграммовая.

— В сердце, товарищ капитан, застряла.

— В сердце?! А что хирурги говорят?

— Требуют, чтобы на спине лежал. И только.

— Сколько дней лежите?

— Третий. А оно знаете, как с пулей лежать. Одна неизвестность. — Максим вздохнул. Видимо, на лице комиссара отразилось то, что ему хотелось увидеть.

— Я разберусь и немедля.

— У него пуля в мышце сердца, товарищ капитан, — сказала Ася. — Ждем армейского хирурга. Я же говорила вам, товарищ Васильев... Разрешите мне, товарищ капитан, отлучиться в другую палату.

— Пожалуйста, пожалуйста... Мы тут с другом немного погутарим.

Как только медсестра вышла, старший сержант Симко обратился к Криничко:

— У меня просьба к вам. Напишите, пожалуйста, письмо моим родителям. Они, как я и ожидал, эвакуировались на станцию Болотное. Это недалеко от Новосибирска. Там мой дядя на железной дороге работает.

Криничко сел на табуретку, достал из планшетки командирскую тетрадь, вырвал лист бумаги.

— Вы простите, Тарас Тарасович, может, я задерживаю вас. Так хочется послать письмо, а написать не могу. Хотел медсестру попросить, а теперь решил обратиться к вам.

— Да ты что, Гриша?! Боевая дружба — навеки! Кончится война, мы как родные братья будем встречаться.

Это верно. Боевая дружба крепкая... Пишите: «Дорогие папа и мама! Я опять ранен и нахожусь на излечении. Видно, судьба моя такая. Последний раз хоть мог ходить, а сейчас лежу. Ранение, правда, не тяжелое».

— Ничего себе не тяжелое, — отозвался Максим. — Говорят, ранение в грудь — плохое ранение.

— А мы не будем писать, что в грудь. Пишите, Тарас Тарасович, дальше так: «В разведке получил ранение. Но ребята не оставили меня, вытащили. Проклятый фриц больно часто стал угощать меня железом, то пулей, то осколками, но и ему от меня досталось, не один попрощался с белым светом от моей руки. Шестнадцать «языков» доставил. Сейчас у нас большая радость: немца гоним от Москвы! Наша часть в боях отличилась. Ее в сводке Совинформбюро дважды называли. После лечения снова в свою часть попрошусь. Опять буду бить их, пока ни одного фрица но останется на нашей земле! Такие, как я, живучие. Целую. Ваш сын Григорий».

— Давай напишем, что к Герою представлен? — предложил Криничко.

— Нет, нет. Всякое может случиться... Подождем.

Комиссар сложил письмо треугольником, написал адрес.

— Только в госпиталь меня не отправляйте. Хочу, Тарас Тарасович, вернуться в свою часть.

— Понимаю. Посоветуюсь с врачами.

А сам подумал: «Ну какие у нас условия для лечения тяжелораненых. Надо сюда положить третьего раненого из ходячих».

— Ну, я пойду, — засовывая в планшетку письмо, сказал комиссар. — Вечером опять загляну.

На следующий день старшего сержанта Симко отправили в госпиталь.

— Ну, что ты? — увидев хмурое лицо Симко, спросил Тарас Тарасович.

— Все-таки в госпиталь... Это прощай своя часть... —

А сам смотрит, смотрит, словно навсегда прощается.

— Да ты не унывай. Там враз поправишься, а у нас и условия не те... А со мной связь держи. Нашу полевую почту не забудь. Как почувствуешь себя хорошо, сообщишь. Я напишу письмо начальнику госпиталя. Да у тебя и повыше меня ходатаи есть.

Симко слабо улыбнулся. Его, последнего из раненых, закутали в одеяло, осторожно положили на носилки и понесли к автомашине.

Падал редкий крупный снег. К вечеру стало еще холоднее, провожающие сбились в кучу, поджидали начальника штаба дивизии. И все разом заговорили, когда показалась «эмка». Из машины вышел младший лейтенант — адъютант начальника штаба и уже в кузов подал Симко какой-то сверток. Не иначе как дополнительный паек полковника.