Григорий Терещенко - Медсанбат

Шевченко был в автопарке, когда на усадьбе МТС показалась полуторка Копейкина. На буксире тащилась побитая автомашина Фирсанова.

Копейкин остановил машину, и из кабины, кроме него, вылез и Фирсанов.

— Бомбил, гад! — выругался Фирсанов.

— Сопровождающая жива?

— Обошлось, в кузове. Да вот и она.

Вместе с Трикоз соскочила молоденькая девушка с сержантскими треугольничками в петлицах.

— Марина Додонова! — представилась девушка, — Служить в медсанбат прибыла.

— Очень приятно, — сказал Шевченко, — Штаб медсанбата в четвертом домике.

Она приложила руку к шапке-ушанке, повернулась и степенно пошла.

— Дисциплинированный сержант! — промолвил лейтенант.

— Серьезная девушка, — вмешалась Наталья Трикоз, — Только с кем-то не поладила на передовой, вот к нам и направили.

— Бывает! — сказал Шевченко и обратился к водителю: — Ну что ж, товарищ Фирсанов, восстанавливать будем?

Водитель молчал. Вам, мол, виднее, что с ней делать.

«Погода установилась, кончились золотые деньки, — подумал Шевченко, — Фашистская авиация активизировалась».

— А может, полуторку на запасные части? — спросил Копейкин. — Больно уж побита.

— Тащите на стоянку, посоветуемся с Куваевым.

Не везет Фирсанову. Опять под бомбежку попал. Марину Додонову назначили в операционную к молодому хирургу Скринскому. Работала она сноровисто. И с первых дней как-то прижилась, ее полюбили. Она делилась с девчатами одеколоном, зубным порошком, мылом. И всем девчатам говорила:

— А я из Москвы, на Шаболовке живу. Не забудьте: Сиротский переулок, дом двадцать три. Рядом с вышкой радиостанции имени Коминтерна. Попадете в Москву, обязательно заходите...

Только вот на санитаров из числа выздоравливающих бойцов она покрикивала — мол, задерживаются в тылу. Им давно уже пора на передовую.

Павел зажег огарок свечи и вставил в фонарь с красным стеклом. Фонарик осветил розовым светом кладовку с разной всячиной: аккумуляторы, брезенты, запасные части и детали.

Он начал проявлять фотопластинки, отснятые еще в Андреевке. Может, сегодня он бы не взялся за них, но ему понадобились кассеты для новых снимков. Хотелось сфотографировать брошенные немцами трофеи. Да и девчата часто спрашивали: «Когда же будут фотокарточки? — И тут же добавляли: — На пустую щелкнул, наверное».

Чтобы никто не вошел и не засветил пластинки, он закрылся на крючок.

В свете красного фонаря в черной ванночке еле угадывалось какое-то изображение. Павел не выдержал и взял пластинку в руку. Долго не мог разобрать, что отснято, проявитель еще действовал слабо. Потом рассмотрел: похороны ординарца комбата Ворошило. «Надо в первую очередь сделать фотографии и послать родителям, — решил он, — потому что через день-два придется передислоцироваться на новое место».

В дверь кто-то несмело постучал.

Павел спрятал ванночку и открыл дверь. Запыхавшаяся, румяная от быстрого бега по морозу, стояла Аленка.

— Ты?! — удивился Павел.

— Я... Не ожидал?

Аленка прошла мимо него и присела на жесткую кровать.

— Не помешала? Ты занимайся своим делом, а я немного посижу...

Павел молчал.

— Ну что, наши фотографии получились? — спросила Аленка.

Голос ее вывел Павла из оцепенения.

— Нет еще, — ответил он и сел на кровать рядом с Аленкой. — Я только начал проявлять.

— А я свои краски отдала на хранение старшине Комаревичу, — вздохнула девушка. — Теперь не знаю, когда возьмусь за кисть.

— Да и у меня времени — кот наплакал. А вот решил проявить.

— Павлуша, ты на меня не сердишься? Извини, тогда сгоряча наговорила... А я иду от Травинского, — без всякого перехода сказала девушка.

— Зачем вызывал?

— Попросил убрать его комнату. Я навела порядок, пол помыла. Потом он вернулся со свертком, сказал, что в военторге кое-что купил. Стол помогла накрыть. Думала, гости какие-нибудь из дивизии нагрянут. Долго рассказывал о неудавшейся семейной жизни. А сам зенки свои с меня не сводит. Потом... Я сказала, если коснется — исцарапаю всего. А он шепчет: «С Шевченкой можешь! А я что, урод какой, что ли?»

— Что же было дальше?! — с негодованием спросил Павел.

— Я сказала, мало ли что у нас с Шевченко. Это наше дело. Его я люблю...

— Так и сказала?!

«Этого негодяя пора поставить на место!» — где-то подсознательно билось у Павла.

— Так и сказала. Поднялась и пошла. А дверь-то оказалась запертой. Но Травинский поспешил открыть. На прощанье бросил: «Ты неправильно меня поняла».