Аркадий Филев - Горизонты

Были у нас в бригаде еще два парня. Один из них — физкультурник, сидел, как помнится, весной в майке, а зимой — в рубашке с засученными рукавами. Учитель, бывало, спросит физкультурника, тот выбросит вперед большие руки, губа задрожит, что-то хочет вроде сказать, и не может.

— С ним надо осторожно, — спешим мы выручить товарища, — он у нас нервный. Он все знает…

И учитель, кивнув головой, отступался.

Второй парень был вообще молчун. Он носил толстую тетрадь, в которую никогда ничего не записывал и не вступал в разговор с учителями, но зато захватить какую-нибудь книгу для бригады — это его дело. Или занять очередь в столовке, тоже была его обязанность. Вернее, он очередей не признавал, а сразу каким-то чудом пробирался к кассе. Был он высок, длиннорук и никто с ним связываться не хотел даже из старшекурсников. Получал он талоны сразу на всю бригаду, мы долго пользовались этой привилегией.

Так текла студенческая жизнь. Признаюсь, мне в те годы порядки такие нравились, они давали нам полную свободу, кто чем хотел заниматься, тем и занимался.

Вряд ли бы я столько прочитал книг, сколько сумел прочитать при бригадном методе.

Энергии у нас тогда на все хватало. Хотелось не только учиться, но и участвовать в различных кружках. Некоторые ребята взялись за скрипки и каждый вечер начали пиликать на них. У меня тяги к музыке не было, видно, верно говорили, что мне «медведь на ухо наступил». Был у нас техникумский драмкружок. Вспомнилось, как когда-то и я играл в Осинов-городке лорда-банкира. Да еще как играл! И я попросил руководителя Феодосия Григорьевича записать и меня. Это был одаренный учитель: он руководил драмкружком, рисовал и был неплохой оратор. Начнет иной раз рассказывать о чем-нибудь — заслушаешься. Ходил в белой сорочке с бабочкой, в шляпе, всегда с тростью в руках. Он записал меня в драмкружок. Но, к моему огорчению, никакой ведущей роли мне не дали. Все лучшие роли расхватили старшекурсники, а я должен был стоять в толпе ребят и по команде кричать «ура!». Меня это не удовлетворяло, и вскоре я оставил кружок.

Третий курс был выпускной. Ребята там все взрослые, серьезные, настоящие учителя, и всегда заняты: то у них практика, то открытые уроки, то выступления в деревне. А вот второй курс… Он все захватил в техникуме в свои руки. Куда ни посмотришь — всюду командуют второкурсники. Они и в комитете комсомола, и в профкоме. Взять Максю Климова: то он на перемене наставляет кого-нибудь на путь правильный, то на собрании вскрывает недостатки… И все у него получается дельно. На студенческих собраниях выступают и другие второкурсники. Они же проводят по классам и политинформации.

А как только кончается урок, второкурсники спешат в большой зал. Он наполняется песней. Песня летит по этажам:

Ребята и девушки у них — не нам чета. Все рослые, красивые. И за своей одеждой следят. А вот галстуки тогда не принято было носить. Только у одного Сеньки Зубцова — яркое кашне на шее. У главного запевалы Вани Чебыкина — волосы, как черная шапка.

Мы жмемся в угол, толпимся у класса: наша пора, еще не пришла.

Как-то я прочитал в стенгазете стихотворение. Обратил внимание на подпись: Ал. Логинов. Кто такой Ал. Логинов? Спросил Гришу Бушмакина. Он меня познакомил с нашим поэтом. Это был Саша, тихий, задумчивый парень. Саша дал мне почитать свои стихи, а я сунул ему тетрадку со своими «столбиками». Так завязалась у нас дружба. Саша состоял в редколлегии, и вскоре в стенгазете появилось мое стихотворение. Подписал я его хитро: «Купавский», не каждый и догадается.

Но вскоре догадались. Ко мне подошел однокурсник Панко и признался, что очерки Устьяка — это его очерки. Я удивился, небольшие очерки П. Устьяка я читал в стенгазете, а кто пишет их, не знал. Устьяк меня старался уговорить, чтоб я попробовал тоже писать очерки. Но я и слушать не хотел: стихи как-то-звучат по-особому звонко, празднично, волнуют, а проза мне казалась спокойной, будничной. И я надолго остался верен своим рифмованным столбикам. К нам примкнул еще один стихотворец Коля Шарапов. Он писал легко и, как мне казалось, красочно. Стихи у него были лучше и Сашиных. Сейчас каждый день мы торчали в канцелярии у пишущей машинки и сами печатали стихи. А потом вставляли их по очереди в свое заветное окошечко в стенной газете.