Аркадий Филев - Горизонты

Как-то зашел к нам председатель артели Дементий Григорьевич и попросил меня помочь ему выпустить стенгазету. Он сказал, что имеются готовые факты, а как описать их, ума не хватает. Я дня два сидел над стенгазетой, сочинял заметки на готовые факты, даже кое-что описал в стихах, рисовал заголовки, карикатуры, и газета получилась интересная. Председатель опасался, как бы ее не сорвали, и распорядился вывесить стенгазету на большой дороге у амбаров. Он был дальновиден: у амбаров ребятишки караулили ворота, чтобы не пропустить скот в поле. Им теперь поручили беречь и газету. У нее всегда стояли люди. Даже Фролко приходил посмотреть. После того, как взял его Никола-селькор на карандаш, старик, хотя и обещал пожаловаться сыну, но струхнул. А тут еще новый селькор объявился. Это он меня так считал. Этот, мол, частухами быстро доконает…

В конце августа я стал собираться в город. Фотомашину свою решил оставить дома, так и не выпустив на свет ни одной фотки. Сестра и брат тоже интереса к ней не проявляли. Сима теперь помогала мне собирать корреспонденции для стенгазеты. Побегает где-нибудь и, смотришь, несет какой-нибудь фактик. А я его по-селькоровски обработаю и тотчас же вставляю в свою газету.

Председатель был мной доволен. Даже как-то признался, что его похвалили в Осинов-городке: кто-то ехал мимо из начальства и обратил внимание на нашу газету.

Отчим собирался попросить у председателя лошади съездить в Устюг. А тот сам предложил: для своего селькора ничего не пожалею. Поезжайте, мол…

Отчим наполнил сеном кошель, привязал на задок телеги, уложил в тарантас продукты. Уезжаю-то на целых полгода.

Выехали рано. Лошадь весело бежала берегом вдоль реки. Отчим любил ездить в Устюг, как-никак город, узнаешь, что нового. Я молча сидел, вспоминая каникулы. Вспоминал, как читал книжки, как стишки писал. А главное, как с колхозниками на сенокосе работал. А стишки свои слагал на досуге, в сарае. На току стоял старый рубленый сарай для хранения яровой соломы. К лету он освободился. Я забирался туда — тишина, никто не мешает, и писал. Теперь я с собой вез целую тетрадку. Мне уже хотелось побыстрее попасть в город, встретить Гришу, Цингера…

Напротив кладбищенской церкви я слез с телеги, остановился, сдернул с головы картуз, помахал рукой. «Поехал, бабушка. А ты не беспокойся, буду учиться», — и побежал догонять отчима.

Покормить лошадь остановились в лесу. На опушке росла хорошая травка, и Карько с охотой принялся есть ее. Отец заглянул в лес, по-хозяйски окинул взглядом деревья, порадовался, дескать, хорошо тут: строевой лесок растет.

— Такого у нас мало найдешь дома. А надо любить лес, — сказал многозначительно отчим и закурил. — Вон у нас один старик на починке. Старику уже девяносто годиков, а все о лесе думает. Тут, говорит, родился, тут и умру. Любит старик по лесу ходить, любит тропинки торить. Вот и здесь, смотрю, такие же тропинки…

— А чего он ходит по тропинкам? Стихи сочиняет?

— Кому чего. Тебе вот стихи, а старик свои мечты лесу доверяет. Начинается весна, а он уже в лесу тропинки торит, делает топориком затесы, на деревьях ставит заметки, где легче ходить бабам по ягоды, по грибы. Подчищает тропинки, чтоб не зарастали дикой травой… А другой раз берет с собой внука, показывает ему деревья: «Вот это деревцо я еще маленьким приметил, думал что-нибудь из него сделать. Сначала думал — выйдут вилы, потом — веретен к воротам, а теперь выросла уж деревина на охлупень. И все рубить жаль».

— Ты такое же срубил для Фролка.

— Срубил. Я тоже то дерево давно подглядел. Не один год охранял от другого глаза. Но оно тоже пошло в дело… в твой атлас легло…

Покормив лошадь, мы снова отправились в путь и невдолге достигли Великого Устюга. Выехав на главную улицу города, отчим спросил:

— Ну, куда поедем?

— В общежитие.

Надеясь на него, с Павлом Панкратовичем я уж насовсем распростился.

— Дорогу-то знаешь? Если знаешь — правь…

В общежитии хозяйка указала рукой на комнату, любое, мол, место выбирай.

Мы с отчимом зашли в большую пустую комнату. Только в дальнем углу копошился Деменька Цингер. Я подошел, поздоровался с ним.

— Дыры-то возле стену зачем?

— А крысы-то, — ответил он.

— Как же ты тут будешь заниматься? — сказал отчим. — Считай, человек пятнадцать в комнате разместится… Давай-ка съездим к тете Маше, — вспомнил он еще одну родственницу, — попросимся к ней.

Тетя Маша жила на Загородной улице. Она встретила нас радушно, сказала: хоть и тесновато, но как-нибудь уместимся. Отчим принес с улицы чурбаки, нашел где-то доски и сделал мне на кухне у дверей примостку. «Чего же лучше, самая настоящая кровать, — сказал он. — И печь рядом, если будет холодно — лезь на печь». Три небольшие тетины девочки, двое из-них еще не учились, спали в маленькой комнатке со студенткой медтехникума, говорливой Нюрой. Собралась у нас веселая семейка, с такой не заскучаешь. Нюра училась в техникуме первый год, науки ей не шли впрок, и она все время рвалась домой. Она была уже взрослая девушка, семилетку окончила давно и, понятно, от книг отвыкла. А тут надо не только читать, а многое учить и наизусть.