Аркадий Филев - Горизонты

Физкультурник из нашей бригады умахал далеко, давно уж из виду пропал. Мы с Федей-Федей бежим, бежим, а вроде и подачи нет.

— Спрямить бы уголок! — крикнул мне Федя-Федя.

Я возразил, дескать, надо по-честному соревноваться. Хотя соревноваться с физкультурниками не просто. Они часто ходят на лыжах. И физкультурные костюмы у них есть. И особые ботинки. А у нас ничего нет, в валенках бежим, даже стерли ноги.

На лыжах я катался мало, тренировки никакой. Ходил как-то дома с отцовским ружьем в лес, ни зверя не увидел, никого, только зимнюю лесную красоту приметил. А красота там на каждом шагу.

Помнится, шел я сосновым бором. Слышу, будто у меня над головой кто-то встряхивает стекляшки. Я стал вглядываться в верхушки деревьев. И точно: дождевые капли, висевшие вчера на ветках, сегодня превратились в маленькие льдинки-горошинки. Когда ветер шевелил ветки, эти горошинки позванивали. На солнце они блестели, как хрустальные. «Разве это не красота, — подумал я. — Не только девушки любят носить бусы, любят рядиться в них и деревья».

Мы с Федей-Федей подбежали к горе, обрадовались: хоть здесь немного отдохнем. Но скатиться нам не удалось: не устояли на лыжах и один за другим кубарем полетели, хорошо еще, что лыжи порожняком не отпустили.

Наконец, и мы добрались до финиша. Запыхавшиеся, мокрые от поту, одежда покрылась куржаком, а мы вроде и ничего, еще храбримся, вот, мол, как мы… не последние…

К нашему удивлению и к нашей радости, зачет по лыжам нам поставили, значит, бежали мы не плохо. Были и слабее нас. А остальное — выдержим. Придет весна — футбольный мяч будем гонять не хуже других.

Так началась наша весенняя зачетная сессия.

Кабинет литературы находился в самом низу, в угловой просторной комнате. Я любил тут заниматься. Светло здесь и уютно. На стенах висят портреты писателей. Я подолгу разглядывал их, а иногда в свободную минутку срисовывал к себе в тетрадь. Рисовал я, конечно, не особенно хорошо, но зарисовки с натуры у меня получались. Поставит другой раз Феодосий Григорьевич на стол кувшин с живым цветком, и у меня на бумаге выходит то же — кувшин с живым цветком. Учитель, правда, не говорил мне об этом, но я сам оценивал так. Да и другие — Федя-Федя и Деменька Цингер одобряли мои рисунки.

Учителя нашего по литературе звали Петром Федоровичем. Говорили, что он перешел к нам из какой-то сельской семилетки. Был он человек тихий, даже робкий, но исполнительный. Услышит какой-нибудь разговор о литературе, сейчас же спешит что-то записать, поправить у себя в тетради.

Как-то приходим на урок, смотрим, а портрета Есенина на стене нет. Спрашиваем о портрете своего Петра Федоровича. Да вот, мол, теперь в литературе разные течения. Поэт-то этот воспевает уходящую деревню, и все такое… Плохо, мол, действует на умы подрастающего поколения…

— Ну нет, — возразил я. — Мы любим его стихи.

Меня поддержали и другие.

В перемену разыскал я портрет и поместил на прежнее место. Пришел Петр Федорович, пожал плечами, директор, мол, будет ругаться.

— Не снимать! Не снимать! — закричали мы хором.

На другой день пришли — опять портрета нет. Мы снова разыскали его и снова водрузили на прежнее место. Решили по переменам установить дежурство у поэта, охранять его. Договорились с техничкой, чтобы класс после занятий закрывала и ключ брала с собой. После всех этих «оборонительных мероприятий» мы надумали послать делегацию к Сергею Андреевичу.

Панко Устьяк, Федя-Федя и я пошли к директору и выложили ему свою просьбу. Это была не просьба, а скорее настоящая жалоба. Сергей Андреевич выслушал нас, постучал карандашом по столу, закурил. Чувствовалось, что наша жалоба ему не особенно пришлась по сердцу.

— Вы еще Клюева принесете в класс…

— Клюева нам не надо.

Сергей Андреевич задумался. Потом встал, легкой походкой вышел за двери. Мы в кабинете остались одни, переглянулись, решили не сдаваться. Вскоре вернулся директор с Петром Федоровичем.

— Так вот, любят, говорят, поэта, — усаживаясь в кресло, сказал Сергей Андреевич.

— Кто же его не любит… Самобытный поэт… Только критики-то…

— Чего нам слушать критиков. Пусть они дерутся меж собой, — и Сергей Андреевич взглянул на нас: — Ладно, огарыши. Есенин будет с вами. А Клюева?

— Он под святого рядится.

— Так и запишем, — и директор улыбнулся широкой доброй улыбкой.

Хотя мы и любили в кабинете литературы поспорить, но оценки Петр Федорович всем нам хорошие поставил.