Георгий Черчесов - Испытание

В дверях буфета показалась женская фигурка. Несколько замялась, прежде чем войти, ошарашено поглядела на заполнивших буфет мужчин, но потом решилась, быстро приблизилась к кассирше и что-то тихо спросила. Посетители подняли головы, казалось, что на миг в буфете смолкли голоса. Все сверлили взглядами женскую фигурку в плаще. И пока девушка выслушивала отрицательный ответ кассирши, она была под пристальным прицелом множества мужских глаз. Так смотрят на женщин на стадионе, после футбольного матча и вот в таких буфетах, где слабой половине человечества вроде бы и нечего делать, хотя никто не запрещал им посещать футбольные встречи и буфеты. Но смотрят не на всех. Некоторых и не замечают, как эту кассиршу, у которой навсегда замерла на лице кислая мина, будто мать родила ее в лимонную пору и первое, что учуяла малышка в этом мире, был запах кислоты. Но эту, заглянувшую на миг в буфет девушку, будут сверлить мужские взгляды всюду, где она рискнет показаться. Походкой, холодным блеском волнующих синих глаз она чем-то неуловимо напоминала Майраму Наташу. Он и пассажир молчали, пока она пересекала пространство от кассы до выхода и не исчезла в дождливой тьме… И на профессора она произвела впечатление, хотя он и не осмелился сверлить ее таким наглым взглядом, как все остальные… Майрам приблизил свое лицо к нему, нарочито небрежно спросил:

— Что говоришь, когда к такой подходишь?

Он с трудом уловил, чего от него требует таксист, недоуменно ответил:

— Все что угодно.

Майрам должен был наверняка знать, «как вести себя с такими красавицами, о чем говорить с ними, чтобы они с ходу не отворачивались от него.

— Слова откуда берешь?

— Из души идут, — ответил он и снисходительно пояснил: — Главное — говори, что думаешь… Женщина — она очень чувствительна ко лжи. Если говоришь одно, а думаешь другое, — погибнешь.

— Ни за понюх табака?

— Ни за понюх табака, — подтвердил он. — Лучше иди верным путем: выкладывай все, что внутри! Я вот свою откровенностью поразил. Сказал ей что-то не очень лестное. Ну, а она решила доказать мне, что я ошибаюсь… Вот и доказала: женила на себе! — и опять убежденно заявил: — Честно говори все, что» думаешь!

— Все говорить? — засомневался Майрам.

— Все! — настаивал на своем пассажир; голос выдал его: он уже начал хмелеть…

Майрам, представив себе, как он высказывается и как Наташа реагирует, удрученно покачал головой:

— Она стукнет.

— Отчего же сразу и стукнет? — удивился собеседник.

— Скажу, о чем думаю, стукнет, — высказал таксист свои: опасения.

— А-а, — понял тот и посмотрел на Майрама. Он впервые был всерьез заинтересован таксистом, впервые в голосе его было неподдельное внимание.

Незнакомец прикинул, сколько осталось в стакане водки, укоризненно покачал головой так, что Майрам не помял, к стакану ли этот жест относится или к вопросу. Пассажир сказал убежденно:

— Тебе не стоит говорить, что в душе. Схлопотать можешь, это ты верно сказал…

— Знаю — потому и торможу, — огорченно признался таксист и доверительно сказал: — На самой малой скорости подъезжаю.

Пассажир на его глазах становился все пунцовее.

— Правильно, — похвалил он Майрама с душевной щедростью. — Надо лучше друг друга узнать, чтоб потом не жалеть…

Узнать… Ему хорошо. Уже его внешность располагает к доверию. А что делать таким, как Майрам? И еще не заговорил с девушкой, а она уже ждет от него подвоха, будто он сейчас из-за спины вытащит ей ребеночка.

— Где узнаешь?! Как?! — зло кричал Майрам. — Она вон какая, будто во сне ее видишь. А я вон какой — ноги в землю проваливаются! — Майрам чувствовал, что теряет контроль над со бой.

Пассажир застеснялся его крика. У него появилось желание поскорее уйти отсюда. Он оторвал от газеты клок, помял его, хотел сунуть в стакан Майраму. Но тот отстранил его руку.

— Э-э, теперь все равно не поможет. Гаишник остановит, — не по запаху, а по виду сразу все поймет…

«Крошка» неслась по городу с ветерком. Дождь перестал. В лицо бил свежий ветерок, который нес с собой прохладные капельки дождя и приятно освежал головы и мысли. Пассажира неожиданно потянуло на стихи. Он кричал их в ночь, бросал ветру навстречу, и они — невнятные, азартные, неожиданно терявшие рифму — уносились от них в пустынные улицы города, к нависшему близкому хмурому небу, грозящему новым дождем…

Они подъехали к девятиэтажному дому. «Крошка» въехала в ворота, медленно поплыла мимо подъездов.