Станислав Рем - Двадцатое июля

— Что вы имеете в виду?

— Об этом мы поговорим, когда господин Шелленберг определится, с кем он: с Гиммлером или с тем человеком, которого не назвал. Кстати, не делайте глупость: не везите меня в какое-либо так называемое «укромное» место. Лучше доставьте сразу в тюрьму. В нашем случае это безопаснее для нас обоих.

Приоткрыв дверь, Гюнтер поискал глазами шефа. Однако вместо него увидел сидевшего перед столом Гизевиуса. Гюнтер был вынужден шагнуть в глубь кабинета. Шеф стоял возле сейфа, находящегося в двух метрах от стола и потому невидимого от двери.

— Простите, господин группенфюрер, но вас срочно спрашивают.

— Кто? — Мюллер недовольно посмотрел на секретаря.

— Капитан Шмульцер.

Группенфюрер захлопнул дверцу металлического шкафа: Шмульцер отвечал за прослушивание телефонов.

— Останьтесь с арестованным, — приказал шеф Гюнтеру и вышел в приемную. — Докладывайте.

Шмульцер протянул отпечатанные на машинке листы бумаги:

— Вот, господин группенфюрер, последний разговор объекта «Вальтер».

Мюллер быстро прочитал текст.

— Когда состоялся разговор?

— Тридцать пять минут назад.

— Почему не доложили сразу?

— Пока распечатали, запротоколировали…

— Достаточно объяснений. Благодарю. Можете идти.

Как только капитан покинул приемную, шеф гестапо вызвал к себе по телефону унтерштурмфюрера Генриха Шумахера.

Пока тот поднимался с первого этажа на второй, Мюллер перечитал текст более внимательно.

Итак, господин Шелленберг, вот она, та ледяная дорожка, по которой ваша карьера покатится вниз. Значит, план «186». Название придумал явно не Гиммлер. Он сентиментален, конечно, но не до такой степени. «Скорее всего мальчишка, — подумал о Шелленберге Мюллер. — Решил таким образом подластиться к рейхсфюреру». 186 — это был личный порядковый номер Гиммлера в иерархии СС. Да, только молокосос, обожающий всякие интриги, мог такое придумать. Теперь достаточно представить рейхсфюреру все в нужном свете, и ваша роль в ликвидации заговора, господин Мюллер, будет несколько прощена. Хотя и ненадолго. Гиммлер трус. Он всегда был трусом. Не было у него никогда стержня, своеобразного мужского начала. Напакостит — и в кусты. Но мстителен, зараза. А потому еще более опасен.

Шумахер вошел, как обычно, легкой стремительной походкой.

Мюллер движением руки подозвал его ближе и протянул слегка подкорректированные списки Бормана:

— Это список подлежащих срочному аресту. Те, кто помечен крестом, должны проявить сопротивление… Ты меня понял?

— Так точно, группенфюрер.

Мюллер принюхался:

— Пил сегодня?

— Настойка от зубной боли. С утра дергает. — Шумахер потёр правую щеку.

— Смотри у меня. — Мюллер снова вернулся к списку: — Тех, кто подчеркнут, доставить к нам. Остальных — в Плетцензее.

— Понял, господин группенфюрер.

— И еще одно деликатное дело. Ты знаком со Шмульцером?

— Из отдела VIF?

— Совершенно верно. С ним должен произойти несчастный случай. Сегодня утром. Как только выполнишь, немедленно доложи.

— Немедленно не доложу.

Мюллер вскинул голову:

— То есть?

— После того как выполню работу, схожу к стоматологу. Сил больше нет терпеть. А после доложу.

Мюллер махнул рукой:

— Будь по-твоему.

— Хайль Гитлер! — унтерштурмфюрер покинул помещение приемной.

Мюллер задумчиво посмотрел ему вслед. — «Интересно, кому мы в скором времени будем кричать “хайль”? — мелькнула забавная мысль. — А впрочем, какая разница? Все равно недолго».

Вместе с другими журналистами и партийными издателями, вызванными в министерство пропаганды, Карл Штольц наблюдал за тем, как Геббельс отдает распоряжения, касающиеся обороны помещения.

Приволакивая искалеченную ногу, министр в нервном возбуждении метался по кабинету. То и дело поглядывая в окно, «Хромоножка» попутно советовал представителям той или иной газеты, как, а главное — на чем, следует фиксировать внимание читателей.

Неожиданно он остановился и, указывая на Штольца, крикнул:

— Бешеные собаки! Все они бешеные! Но ничего! Я спущу своего дьявола с цепи! Мы их всех перевешаем! Всех до единого! Пощады не будет никому!

Штольцу стало не по себе. Ощущение, что Геббельс смог каким-то образом разглядеть в нем врага, сковало его в буквальном смысле слова. Но министр тут же отвернулся от Штольца и перевел тему на детали. Карл незаметно для окружающих перевел дыхание: пронесло. Правда, следом возникло чувство обреченности. Конечно, Геббельс не мог знать о подпольной деятельности журналиста. Но откуда тогда взялось это кошмарное предчувствие смерти?