Станислав Рем - Двадцатое июля

Мюллер включил радиоприемник. Комнату заполнили звуки марша. Бравурная музыка звучала вот уже несколько часов, начиная с выступления Геббельса. Группенфюрер предпочитал слушать классику. Вагнера. Баха.

«О чем я думаю? — Мюллер устало потер глаза. Он не спал вторые сутки. — Какой Вагнер? Какой Бах? Где Гиммлер? Вот в чем вопрос».

В поле зрения группенфюрера попал телефонный аппарат. Странно. За последние полчаса не было ни одного звонка. Шеф гестало поднял трубку, приложил к уху Гудок оповестил о жизнеспособности аппарата.

Дверь приоткрылась.

— Вызывали, господин группенфюрер? — Секретарь стоял навытяжку, надеясь, видимо, понравиться шефу.

«Вот ведь сволочь, — мысленно проворчал Мюллер. — Не выходил из помещения уже часов пятьдесят, а все как огурчик. Молодость, будь она неладна…»

— Приведите ко мне Гизевиуса. И поскорее.

Мюллер прикрыл глаза. Нужно поспать хотя бы минут двадцать. Впрочем, он уже пробовал, однако сон не шел. А сейчас почему-то вспомнился отец, Алоиз Мюллер. Человек неудачной судьбы, как он признался сыну при последней встрече.

Мюллер усмехнулся: а настолько ли уж неудачной? Кто в скором времени спросит с бывшего полисмена, садовника и церковного реставратора? Его даже как отца гестапо-Мюллера никто не имеет права осуждать и тем более судить. А вот его сын, если не предпримет сейчас правильных шагов, вполне возможно, будет отмерять свои последние шаги в камере для смертников. Конечно, следователям придется серьезно покорпеть над его делом. Все-таки они будут иметь дело с профессионалом, а уж в искусстве заметания следов полицейскому Мюллеру не было равных. Недаром занимался этим весь последний год. Но и Мюллер знал: всё спрятать невозможно.

Когда Гизевиус вошел в знакомый кабинет, шеф гестапо кивком головы указал ему, куда сесть, придвинул коробку с дешевыми сигаретами, а сам присел на край стола напротив.

— Меня расстреляют? — Гизевиус заметно нервничал.

«Правильно, — подумал Мюллер, — трясись, падла. Иначе нормального разговора у нас с тобой не выйдет».

— Предателей не расстреливают. Их вешают. На крючьях для скота. С помощью рояльной струны, — уточнил Мюллер. — Металлическая струна впивается в шею и перерезает ее. Длительная и болезненная процедура.

Гизевиус сжал руки коленями.

— Но я же сотрудничал с вами, господин Мюллер! У вас должен остаться протокол моего последнего допроса. После которого вы меня отпустили. И я вам потом сообщал обо всем. В том, что покушение на фюрера состоялось, моей вины нет, клянусь. («Сдать ему информацию о Шелленберге прямо сейчас? Немедленно? Господи, но как на это решиться?! — Гизевиус задрожал еще сильнее. — А если Мюллер и сам в курсе всего? Что, если он тоже — один из людей Ганзена? Нет, нужно немного подождать».)

— Оставьте. — Мюллер закурил. — Невиновных в нашем мире нет. Если вы родились, значит, уже виновны. Послушайте, а в вас случайно нет еврейской крови? Да не тряситесь вы. Шучу. Хотя в последнее время начинаю приходить к выводу, что бабка Сара родила каждого второго будущего немца, которые и развалили Германию.

— Во мне нет еврейской крови. — Гизевиус стиснул колени еще сильнее.

— Верю. Тем более что вы прошли проверку. Впрочем, — Мюллер скептически скривился, — наш Гейдрих тоже когда-то прошел проверку. Даже плиту на могиле бабки поменял. — И ехидно рассмеялся.

Гизевиус попытался спрятать глаза. Об этой истории знало не так уж много людей, но все старались молчать. Гейдрих являлся первым прямым начальником Мюллера в гестапо. Бывший морской офицер, умный, хорошо физически сложенный бабник-аристократ. Голубая кровь СС. Впрочем, подпорченная в самом факте рождения бабкой-еврейкой. Что, естественно, Гейдрих тщательно скрывал. Впрочем, покойного героя рейха старались не тревожить подобными воспоминаниями. И если Мюллер позволил себе сейчас смеяться над бывшим шефом, значит, в рейхе действительно многое изменилось.

«Неужели, — Гизевиус нервно сжал пальцы рук, — Батлер скончался? Да, наверное, так оно и есть. Они, видно, и жизнь-то мне до сих пор сохранили только потому, что он мертв. И теперь они будут искать контакты с победителями, то есть с нами. И я — первое связующее звено».

— Вас удивило мое шутливое замечание в адрес покойного Гейдриха. — Мюллер не спрашивал. Он констатировал факт. — И вы тут же решили: фюрер мертв, и папаша-Мюллер начнет сейчас искать со мной контакт. Я прав?

«Сволочь. — Гизевиус готов был расплакаться. — Господи, какая же он сволочь! Будь проклят его педантизм, помноженный на опыт».