Станислав Рем - Двадцатое июля

Гизевиус владел только частью информации. Но и ее было достаточно для шантажа. А Мюллер, судя по всему, пользуется более обширным материалом. Стоимость которого наверняка исчисляется человеческими жизнями. Итак, что может произойти, если он придет к Даллесу и передаст слова Мюллера? Первое: тот его ликвидирует. А вслед за ним ликвидирует и Мюллера. По крайней мере он на месте Даллеса поступил бы именно так. Второе: Даллес сохранит ему жизнь. Но новую партию начнет уже с шефом гестапо. Партию, в которой ему, Гизевиусу, суждено стать в лучшем случае фигурой второго плана. Правда, живой фигурой…

— Мне нужно подумать.

— Две минуты.

Мюллер знал, что ответит Гизевиус. Собственно, сам дипломат ему был не нужен. Нужно было время. Время. Только время диктовало свои условия. Шеф гестапо мог и сам наладить связь с американцами. Но не сразу. Даллес на абы какой контакт не пойдет. А в варианте с Гизевиусом можно было выиграть фору во времени. Чтобы успеть первым выбить свои дивиденды в будущем распределении мира. И братья раскошелятся. Ой как раскошелятся… Никуда не денутся.

— Думай. — Мюллер кивнул на часы. — Две минуты.

Радист отстегнул ремни, спустился с кресла и просунулся к Бауру:

— Господин генерал, радиограмма. Лично вам!

Пилот стянул с головы шлемофон:

— Читай.

— <���По прочтении уничтожить. Совершить срочную посадку в Аугсбурге. Для пассажира придумать официальную версию посадки. Оставаться на аэродроме Мессершмидта до 06:00 утра. Потом вылететь в Берлин. Пассажир не должен знать об истинных причинах посадки. Выполнение приказа обсуждению не подлежит. Геринг ».

— Вот дерьмо!

Баур жестом приказал второму пилоту взять управление на себя.

Чего-то вроде этого он, в принципе, ожидал. Покушение на фюрера — только начало. То ли еще будет… Как собирался поступать рейхсфюрер, Бауру было безразлично. Но раз уж появилась возможность оказать помощь герою воздуха Первой мировой Герингу, живой легенде германской авиации, он с радостью все выполнит.

— Бортмеханика ко мне. Быстро! И сожги, к чертовой матери, эту радиограмму. Кажется, мы попали в основательную переделку.

Через десять минут самолет изменил курс. Официальная версия аварийной посадки была сформулирована так: «Неисправности в маслопроводе левого двигателя».

Шелленберг и Канарис ехали на заднем сиденье автомобиля. Спереди и сзади следовали машины сопровождения.

Оба долго молчали. Одновременно и коллеги, и враги. Наконец Шелленберг не выдержал:

— Господин адмирал, надеюсь, вы семью свою спрятали?

— Вальтер, забота о других вам не к лицу.

— Если вы думаете, что оскорбили меня, то ошибаетесь. И не стоит хранить обиду. Кто-то из нас двоих должен был выйти из противостояния победителем. Две взаимоисключающие структуры не могут сосуществовать долгое время. Одна из них рано или поздно должна проглотить другую. Закон природы.

— Вы можете говорить сам с собой сколь угодно долго. Я вас не слышу. Пожалуй, это последнее благо, которое у меня еще осталось: не слышать того, что слышать не хочется.

— Вам пятьдесят семь, господин адмирал. Не тот возраст, чтобы вести себя как мальчишка, но называться при этом стариком.

Машины сопровождения перегруппировались. Теперь авто начальника внешней разведки шло третьим.

Канарис повернулся к собеседнику:

— Почему вы заговорили о моей семье?

— Потому что у вас, вполне возможно, появится шанс.

Адмирал отрицательно мотнул головой:

— Я проиграл. Даже если Гитлер скончался, Гиммлер все равно не даст мне никаких шансов.

— А если главой рейха станет не Гиммлер?

— Вы на что намекаете? — вскинулся Канарис.

Шелленберг замолчал и отвернулся. А действительно: почему он вдруг захотел открыться старику? Никто Гиммлера с шахматной доски не снимал. И еще неизвестно, чем закончится партия. Чертова неопределенность!

Канарис понимал состояние молодого человека. И не осуждал его. Он сам находился в подобном пограничном состоянии на протяжении последних двух лет.

— Вальтер, — голос Канариса прозвучал глухо и так тихо, что Шелленберг не сразу его расслышал, — разрешите дать вам совет: наведите мосты с итальянцами. Не с англичанами, не с американцами, а именно с итальянцами. С Ватиканом.

— У нас налажен контакт с ними. С сорок третьего года.

— Знаю. Но контакты должны иметь не только словесное, но и материальное содержание.