Станислав Рем - Двадцатое июля

Гиммлер почувствовал, как зазудели кончики пальцев. Все дальнейшие назначения его уже не волновали. Геринг промолчал об исключении рейхсфюрера из научных проектов. Так что для всех присутствующих Гиммлер как бы продолжал оставаться у власти. Это хорошо. Геринг еще не осознал, какую ошибку он совершил. Но когда осознает, будет уже поздно. Теперь следует найти двойника. Первое, что необходимо сделать после совещания, поехать к Мюллеру. Пусть, сукин сын, доложит, что им сделано для поимки корректора. Теперь он уже и сам был заинтересован в том, чтобы двойник вышел на сцену. И не мертвым, а именно живым.

Геринг тем временем передал слово Геббельсу. Гиммлер особо не вслушивался в давно знакомые разглагольствования на тему «наступления коренного перелома в войне». Он продолжал наблюдать за своими конкурентами и отследил момент, когда Геринг обошел Бормана стороной, при этом как-то странно посмотрев на того. Почему? Причина? Или «Толстый» не врал ему, что при дележе власти его тоже обошли?

— Дни предательства позади! — крик Геббельса все-таки ворвался в уши нового командующего резервной армии. — Новые, более компетентные, генералы возьмут на себя командование войсками. Прав был наш главный враг, Сталин, когда уничтожил Тухачевского.

Гиммлер встряхнулся: «Хромоножка» вспомнил его операцию против Советов.

— Уничтожив неуправляемого генерала, — продолжал Геббельс, — он тем самым освободил место для молодых и энергичных командующих. Мы тоже поставим во главе армии новых и с незапятнанной репутацией офицеров. Именно с этого момента я объявляю о начале государственной кампании против старой военной аристократии. Мы больше не будем терпеть в своих рядах вызывающих отвращение дегенератов, коррупционеров и трусов. Нам не нужна аристократическая клика, доставшаяся национал-социализму в наследство от евреев. Мы должны уничтожить эту мерзость, вырвать ее с корнем! — Геббельс сорвался на визг. — Недостаточно просто наказать этот сброд. Наш долг — истребить всю их породу!

Несколько секунд стояла тяжелая гнетущая тишина. Потом послышался первый робкий хлопок, за ним второй, а потом вся приниженная публика восторженно зааплодировала маленькому человечку.

Гиммлер незаметно приблизился к Шпееру:

— Что вам сказал Геринг?

— Чтобы я держался от вас подальше, — тихо отозвался министр.

Гиммлер усмехнулся:

— И вы готовы последовать его совету?

Шпеер не успел ответить.

— Господа, — Геббельс несколько успокоился и теперь безрезультатно пытался привести в порядок растрепавшиеся редкие волосы, — а теперь разрешите зачитать вам послание фюрера.

Гиммлер снова усмехнулся: очередная «утка» пропаганды. Интересно, сколько их «Хромоножка» способен наштамповать за сутки? Сотни? Тысячи?

А Шпеер в этот момент исподволь наблюдал за Герингом. Его беспокоил один вопрос: какой на самом деле смысл тот вложил в адресованную ему фразу?

Адама фон Тротта внесли в узкую камеру, бросили его обессилившее окровавленное тело на табурет. Туловище арестованного наклонилось вперед, сложилось пополам. Левая, сломанная во время пыток рука плетью свесилась вниз.

Мюллер обошел арестованного со всех сторон, удовлетворенно хмыкнул. Ребята поработали над Троттом так, как он и приказывал: основательно, но без особого членовредительства.

— Итак, господин советник, вы подумали над моим предложением?

То, что некогда называлось Адамом фон Троттом, некоторое время не подавало признаков жизни. Наконец, когда Мюллер уже почти решился брезгливо дотронуться до грязного плеча арестанта и встряхнуть, тело Адама фон Тротта медленно развернулось и неестественно вытянулось. Мюллер наклонился, заглянул заключенному в лицо и отпрянул. Тротт улыбался. Разбитыми, распухшими губами с запекшейся черной коркой кровью. И даже глазами, с издевкой мерцавшими из-под разбитых бровей.

— Простите, группенфюрер, у меня не было времени подумать. — Голос Тротта звучал столь тихо и глухо, что приходилось напрягать слух. — Так уж получилось… Все время был занят…

«Сволочь», — мысленно выругался группенфюрер.

— Это я и сам вижу. — Мюллер встал, подошел к зарешеченному окну. «Как там Мейзингер, — неожиданно выскочила мысль, — схватил Бургдорфа или нет?» — Если вы думаете, господин Тротт, что мне приятно видеть вас в таком виде, то глубоко ошибаетесь. Вы — аристократ. А мне всегда импонировали люди вашего склада. В вас есть порода. Вот в вашем шефе, Риббентропе, ее нет. Он слишком мелочен. И приземлен. Ради своих эгоистичных интересов готов пойти на все. Аристократ таким быть не может. И потому ваш министр — дворняга, которая мечтает о породе. А вот вы — совсем другое дело. У вас каждое слово — кремень. Скала. Вам верят. На вас можно положиться. Что, собственно, я и хочу сделать. Предлагаю сотрудничество. Даю слово, что подобное, — Мюллер указал на кровь, — больше не повторится.