Станислав Рем - Двадцатое июля

Черчилля буквально бесило, что английские войска, в сравнении с американскими, продвигаются слишком медленно.

В штабе генерала Эйзенхауэра премьер-министру обрисовали довольно неприглядную картину. 18 июля англичане сумели прорваться к востоку от Кана. Им противостояли две немецкие дивизии: 16-я полевая люфтваффе и 21-я танковая. Обе, как было доложено, сильно ослабленные предыдущими боями. Однако на выручку немцам пришла 1-я танковая дивизия СС, которая и решила дело. Вечером британцы, выполнив так называемое «дневное задание», расположились для сна на открытой местности. Что и решило исход битвы. Перед рассветом немецкие «пантеры» расстреляли британцев, что называется, в упор. Сгорело более восьмидесяти танков вместе с экипажами. Кан так и не был взят.

Черчилль пребывал в ярости. Никакие объяснения он принимать не хотел. Британия явно сдавала позиции. Могущество, обретенное благодаря трудам сотен поколений лордов и пэров Великой империи, теперь, во время его премьерства, находилось под угрозой разрушения.

Выйдя на улицу из штабного трейлера, Черчилль подставил лицо крупным каплям дождя. «Господи, — слова новой молитвы складывались сами собой, — помоги! Подай знак, что мне делать? Как поступить? Ведь лишь во Твое имя, Господи, творим мы все дела на Земле…»

Сзади лязгнула дверь трейлера.

— Сэр, — позвал премьер-министра Великобритании полковник Ирвинг, — пришло срочное сообщение.

Из Парижа доложили: «На Гитлера совершено покушение. В Берлине начался бунт военных. Фактически они уже захватили власть. В Париже генерал Штюльпнагелъ арестовал весь состав СС и СД. В скором времени ждите гостей ».

Черчилль осенил себя крестом: Господь услышал его молитву.

Кальтенбруннер налил из графина воды, залпом осушил стакан. Голову крутила тупая, отдающая в виски и выводящая из состояния равновесия боль. Хотелось снова залиться коньяком и тем самым заглушить ее. Но руководитель РСХА знал: даже какие-то несчастные пятьдесят граммов спиртного могут сейчас лишить его сознания. И тогда прощай карьера. Гиммлер в Берлине, об этом ему уже сообщили. Теперь следовало ожидать вызова.

Кальтенбруннер опрокинул в себя еще один стакан бесцветной и безвкусной жидкости, покинул кабинет и направился в тюремное помещение.

Допросы начались несколько часов назад. К настоящему моменту стали проясняться некоторые интересные детали.

Едва обергруппенфюрер пересек коридор и начал спускаться по лестнице, как его остановил окрик начальника службы безопасности СД, бригаденфюрера Карла Поста:

— Господин обергруппенфюрер, у нас чрезвычайное происшествие!

Кальтенбруннер скривился: не хватало еще на его больную голову дополнительных неприятностей.

— Что произошло?

— Во время проведения испытаний на полигоне «Хайделагер» пропала ракета Фау-2.

— То есть как это — пропала? — г В первый момент руководитель службы безопасности даже не смог сообразить, о чем идет речь. — Ее что, украли?

— Нет. Во время испытательного полета она, как планировалось, не взорвалась. И упала в районе деревни… — Йост достал радиограмму и прочитал: —…в районе деревни Близна. Упала в болото. Судя по всему, утонула. Трехдневные поиски результата не дали.

— Так в чем проблема? — Кальтенбруннер несколько успокоился. Кажется, происшествие не настолько уж и чрезвычайное.

— Следует достать ее из болота, — ответил Йост.

— Кому? Мне?

Помощник молча смотрел на еще не протрезвевшего до конца начальника.

— Вот что, Карл, — нашел наконец выход из создавшегося положения обергруппенфюрер, — передайте эту информацию Мюллеру. Пусть он и займется ею. В конце концов это и в его компетенции тоже.

Борман прошел к себе и заперся в кабинете. Следовало сосредоточиться и вновь, в который раз за последние дни, продумать последующие шаги.

Мысли постоянно возвращались к личности рейхсфюрера СС. Теперь единственной преградой оставался только он.

Собственно, Борман ничего не имел против смерти Гиммлера, как это было предложено Герингом. Но нужно смотреть в перспективу, а она не столь безоблачна, как кажется «Борову».

Война подходит к концу. И победит в ней отнюдь не Германия. К столь неутешительному выводу Борман пришел несколько месяцев назад. После получения от своих людей, работающих за рубежом, подробной информации о переговорах союзников относительно будущего послевоенной Германии. И Гитлеру со всем его окружением (а значит, и ему, Борману) в том недалеком «будущем» отводилась единственная роль: подсудимых. И, следовательно, повешенных.