Марио Ригони - Избранное

Через день воцарилось спокойствие. Оставшиеся в живых солдаты из тех подразделений, что накануне шли на север и забирались в горы под прикрытием леса, теперь спускались на плоскогорье; пройдя нашими лугами и котловиной, они останавливались на южной окраине города, где еще догорали последние дома, и принимались рыть окопы в лесу и на высотках, закрывающих доступ на равнину.

На рассвете Тёнле позавтракал куском копченого мяса, раскурил трубку и пошел к своим овцам. Наступившая тишина казалась чем–то необычным. Собака радостно приветствовала хозяина, овцы заблеяли. Со своим крохотным стадом Тёнле выбрался на открытое место и погнал овец на общинное пастбище, где за эти дни поднялась необычайно сочная трава.

После полудня из леса вышел подозрительный на вид дозор: по тому, как солдаты держались и были одеты, Тёнле догадался, что это австрийцы; озираясь по сторонам и прячась за каменными глыбами, стоящими вдоль дороги, они входили в разрушенный город. Это случилось 28 мая.

Накануне Тёнле прятался от солдат–итальянцев, теперь с еще большей предосторожностью он старался не попадаться на глаза солдатам австро–венгерской армии. Бои шли на южных окраинах города, где проходила линия последнего оборонительного рубежа: поросшие лесом холмы с утра до вечера и целую ночь напролет непрерывно перепахивались артиллерийским и минометным огнем, а молодую поросль косили пулеметные очереди.

Тёнле прислушивался к бою, сидя в самой глухой чаще, чутко ловил ухом всякий подозрительный шорох поблизости: боялся подпустить грабителей к своим овцам. Ночью, как загнанный зверь, Тёнле отлеживался в лощине, вспоминал покойную жену, друга–адвоката, те времена, когда он работал садовником в Пражском замке. Удивительно, но он почему–то не думал о своих сыновьях — ни о тех, которые уехали на заработки в Америку, ни о тех, которые служили в альпийских стрелках, не думал он ни о внуках, ни о дочерях, ни о невестке, убежавших на равнину через день после бомбежки.

Девятого июня вечером Тёнле решил сходить домой и отоспаться; спрятав овец за каменной грядой Кельдара, он быстрым уверенным шагом отправился на свою обезлюдевшую улицу.

Сполохи боя, к которым он уже успел привыкнуть, освещали тропу и дом. Ступив на порог, Тёнле понял — у него побывали в гостях солдаты. Правда, дом выглядел слишком убого и обстановка в нем была нищенской, так что нашкодили они не особенно много; в память о своем посещении визитеры загадили кухню, вывернули на пол содержимое всех сундуков и вдобавок сожгли в очаге стул. Однако два старинных эстампа, изображавшие охоту на медведя и нападение волков на сани, не тронули: они по–прежнему висели там, где их повесил Петар, когда был еще совсем мальчиком, а Тёнле первый год скрывался от правосудия. Он придвинул к стене уцелевший стул, встал на него и снял эстампы — на прокопченной стене остались два белых пустых прямоугольника. Тёнле огляделся вокруг — куда бы спрятать картины. Наконец он просунул их в щель между потолком и балкой в хлеву.

Возвращаясь на кухню, Тёнле вляпался в кучу дерьма. Старик рассвирепел, стал браниться, схватил метлу и вышвырнул дерьмо во двор; ведерком зачерпнул дождевой воды из бочки и с силой выплеснул ее на каменные плиты, согнал грязь метлой, расставил все по местам и поднялся к себе в комнату, которая часто снилась ему по ночам в годы скитаний на чужбине и согревала в долгие зимы.

Из жилета он вытащил часы, хотел завести, а потом, как обычно, повесить за ушко на гвоздь, прибитый у изголовья кровати. Но сегодня он сначала положил их на ладонь, как бы взвешивая, и прислушался к тиканью, в сумерках стрелки и циферблат стали невидимы, было заметно только движение молоточка, которым рудокоп отмерял секунды; проведя пальцем по ободу циферблата, Тёнле ощутил выпуклые буквы, на задней крышке под пальцами ожило изображение забоя в руднике: крепеж, лампа и два шахтера. Часы он купил давным–давно по дороге через Ульм; надпись вокруг циферблата была лозунгом рабочих–социалистов, которые тогда только–только разворачивали борьбу за сокращение рабочего дня. Выпуклые немецкие буквы гласили: «Работать, учиться, отдыхать — по восемь часов!» И еще: «За социальное согласие, братство и единство!» Держа часы на ладони, Тёнле думал: «Не восемь часов на руднике вкалывали, а все шестнадцать или даже больше… а теперь вместо братства — война, бедняки убивают друг друга…»

Он повесил часы на гвоздь, снял ботинки, улегся на кровать и натянул на себя старое одеяло. За окном полыхало зарево пожаров, вспыхивали зарницы орудийных залпов, стоял непрерывный, то нараставший, то затихавший, гул сражения.