Марио Ригони - Избранное

На ночь они сделали остановку на полпути между Санта — Джулиана и Чента, в том месте, где заканчивается крутой спуск с Менадора. На следующий день добрались до Перджине, и здесь без лишних слов Тёнле прямиком отправился в крестьянский дом, в котором каждую весну наши эмигранты обычно останавливались передохнуть по дороге в Ульм. Дом был пуст и заброшен, солома на полу и беспорядок говорили, что последними постояльцами здесь были солдаты на марше.

В Перджине конвоиры сдали старика жандармам. Солдаты тепло попрощались с Тёнле и неохотно двинулись в обратный путь, на фронт. Жандармы заперли овец с собакой в заброшенном хлеву, а самого Тёнле отправили по железной дороге в Тренто. Все попытки старика сопротивляться были бесполезны, и бесполезным было блеяние овец и лай собаки. Под конвоем старика доставили в командование жандармерии, где на третий день допросили еще раз.

Во время допроса, когда Тёнле громко и раздраженно отвечал на какой–то нелепый вопрос, его услышали собака и овцы, которых в этот момент гнали под окнами солдаты в несвойственной им роли пастухов. Тёнле тоже расслышал блеяние овец и лай собаки и тотчас бросился к окну: удивлению ведшего допрос офицера и жандармов не было предела — едва Тёнле крикнул что–то на свой пастуший лад, как все стадо разом стало, забаррикадировав дорогу и остановив продвижение артиллерийской батареи.

Никакими силами сдвинуть овец с места и отогнать собаку оказалось невозможно, и в конце концов жандармы были вынуждены разрешить Тёнле выйти на улицу, чтобы самому погнать своих овец. И он, как король, в сопровождении почетного эскорта из конвоиров прошествовал через весь город на удивление редким прохожим и многочисленным военнослужащим.

Так они добрались до Гардоло, но здесь Тёнле окончательно разлучили с овцами и собакой, а взамен выдали расписку с печатью. Затем старика посадили в тюремный вагон, следовавший до Бреннеро, а оттуда отправили в концентрационный лагерь Катценау, где уже находилось немало гражданских интернированных лиц.

Наступили самые горестные дни его жизни; гнев и раздражение, испытанные в первые дни после ареста, сменились теперь мрачной безысходностью, так что другим заключенным он показался угрюмым и нелюдимым — так думали о Тёнле сидевшие в лагере жители Вальсуганы и Роверето.

Почти полное отсутствие табака делало невыносимой дисциплину, насаждаемую начальником лагеря господином фон Рихером. Ел Тёнле мало: как только представится случай, сразу обменивал пайку черного, плохо пропеченного хлеба на щепотку трубочного табака, а свою вечернюю баланду исподтишка отдавал девочке, до боли похожей на его внучку. Однажды Тёнле чуть было не поддался искушению и не уступил свои часы в обмен на табак, но, поразмыслив вечером и подержав их на ладони битый час, решил все–таки не отдавать: слишком многое в его жизни было связано с этими стрелками, движением этих пружинок и колесиков, надписями по ободу циферблата — лишиться часов означало бы отказаться от всего, что было в его жизни. Тёнле только сжал почерневшими зубами мундштук трубки и едва его не раздробил.

Время в вынужденном безделье ползло медленно и, казалось, давило на сердце с десятикратной тяжестью. За несколько месяцев он совершенно поседел, морщины на лице углубились и напоминали теперь расщелины на склонах гор, с которых сошла вода, руки сделались костлявыми и утратили былую силу.

Но вот как–то раз его с двумя другими заключенными отправили под конвоем в помощь крестьянам копать картофель, и Тёнле показалось, будто он заново родился, однако чувство это было недолгим: снова попав за колючую проволоку в барак, Тёнле стал еще мрачнее, чем прежде, хотя ему и удалось пронести контрабандой в лагерь несколько килограммов картофеля. Половину он отдал матери девочки, называвшей его дедушкой, другую выменял на табак.

Вечером того же дня, на закате, Тёнле забился в тихий угол, раскурил трубку и предался воспоминаниям и тоске по родному дому. Охранник, у которого, видимо, было такое же настроение, подошел к старику и заговорил с ним.

— Добрый вечер, дедушка, — начал он. — Как поживаете?

— Вот курю, — ответил Тёнле.

— Понятно. Вас–то за что тут заперли? Сколько же вам лет?

— За восемьдесят.

— Откуда вы родом?

Тёнле ответил не сразу. Сначала вынул трубку изо рта и посмотрел охраннику в глаза.

— Меня ранило недалеко от ваших мест, — сказал солдат, которого, судя по всему, сделали охранником за непригодность к несению строевой службы на фронте. — Там теперь одни развалины.