Марио Ригони - Избранное

— Можно, хозяева?

Никто не ответил. Тёнле постоял в дверях, глядя на полку с медными кастрюлями, где всегда хранилась бутылка настоянной на горечавке водки. Она оказалась на своем месте, рядом две стопки, перевернутые вверх донышком от мух. Тёнле взял бутылку, уселся на плетеный стул у очага, наполнил стопку до краев и, уставившись на холодную золу, залпом выпил. Когда он встал, чтобы поставить бутылку и стопку на место, ночная темнота уже вползла в дом. Тёнле запер дверь и посмотрел вниз, на город, — там еще догорали пожары и клубился дым.

На рассвете следующего дня Тёнле решил сходить в хлев Наппа. С кормушки безжизненно свисали цепи — в ней еще лежало сено, которое коровы так и не успели сжевать; на полу разбросана приготовленная подстилка — перемешалась с навозом. Тёнле взял стоявшую за дверью метлу и вымел пол, затем отнес брошенные женщинами веретена и мотовила в комнату между хлевом и кухней; на раме ткацкого станка было натянуто начатое полотно, рядом приготовлена льняная и пеньковая пряжа. Сердце сжималось, когда Тёнле вспоминал, как все собирались здесь вечерами — послушать рассказы бывалых людей, спеть песню айзенпоннаров.

В конце мая установилась необычная для этого времени года жара. На лугах поднялись густые травы, ячмень и рожь, картофель и лен, овес и чечевица на склонах взошли так дружно, как никогда: природа словно бы решила взять реванш за развязанную людьми войну. По ночам Тёнле мог бы, конечно, пасти овец и на этих полях — воспользоваться брошенным богатством, однако подобная мысль и в голову ему не приходила. Не ушел Тёнле вместе со своими овцами и собакой и на равнину, куда уже много дней назад спустились все его родственники и земляки. Он чувствовал себя хранителем оставленного людьми добра, присутствие его здесь было своего рода знаком, символом мирной жизни, отрицанием насилия, чинимого войной. Иногда Тёнле вспоминал старого друга, адвоката Бишофара, с которым простился навеки десять дней назад, и жену, которую сын принес домой на руках в день святого Матвея. Схоронили их на церковном кладбище. От церкви теперь остались одни развалины, колокольня сгорела, разбиты вдребезги колокола, а могилы разворочены снарядами.

Из своего укрытия в лесу Тёнле наблюдал, как батальоны и полки отправляются на передовую. Однажды грохот канонады заметно усилился. Потом пальба вдруг прекратилась.

Но тишина угнетала еще больше, чем орудийные раскаты. Галки и вороны осмелели и взялись хозяйничать во дворах, в огородах, в разоренных домах. Тёнле видел, как группы безоружных и раненых солдат без командиров беспорядочно спускаются с Дора и двигаются в направлении поля Прудегаров; навстречу им, под прикрытием леса, молча поднимаются горными тропами свежие подразделения.

Наутро бой возобновился с новой силой, но где–то ближе; австрийские пушки долбили по городу уже с нашей стороны, от Асса, и поджигали дома в тех поселках, которые еще оставались целы.

К исходу дня — не было теперь колоколов, чтобы прозвонить к вечерне! — над Васса — Грубой сгустились мрачные грозовые тучи, сверкнули молнии, загремели раскаты грома и град обрушился на склоны Москьи. В тот же час батарейными залпами, пулеметными очередями, разрывами ручных гранат, бомбардами и ружейным огнем начали атаку австрийцы. Гром небесной бури и грохот войны на земле слились в единый адский оркестр.

Тёнле притаился на опушке Гартского леса под елью, лапы которой касались земли. С содроганием слушал он этот «Dies irae» [22] «Гнев божий» (лат.) — строка из реквиема. , глядя сквозь еловые ветви на вспышки в тучах и на склонах Москьи. Он был словно зачарован этим жутким зрелищем, не в силах ни оторвать от него глаз, ни двинуться с места, чтобы поскорее уйти отсюда подальше.

Когда природа и люди угомонились, Тёнле услышал, как с деревьев падают дождевые капли, издалека доносятся вопли раненых, а из Зихештальского леса — сухой треск ружейных выстрелов.

Ночью, зайдя в дом, Тёнле решил взять с собой столько провизии и табаку, сколько в силах поднять. На улице он наткнулся на солдат, занимавшихся грабежом; ухватив палку, как будто это ружье, Тёнле в припадке ярости заорал на них во все горло по–немецки; застигнутые врасплох солдаты обратились в бегство, предположив, что войска австрийцев уже вошли в город. Дома Тёнле не остался, ночь он провел в своем гроте, где скрывался после потасовки с королевской таможенной гвардией пятьдесят лет тому назад. Овец он оставил под присмотром собаки за каменной грядой Кельдара, куда никогда не забредет не знающий наших мест человек.