Марио Ригони - Избранное

Этой ночью небо было красным от зарева пожарищ. Тёнле пошел к Прудегарам проводить невестку и внуков — детей Джованны. Уложил на тачку кое–что из домашних вещей, мешок с одеждой и одеяла, невестке повесил на шею кожаный мешочек, в котором было сто лир серебром. Место сбора было назначено у Прудегаров; решили, что женщины, старики и дети должны уйти до рассвета в обход разбомбленного города, у леса на холме Лука повернуть на Кампоросиньоло, а оттуда спуститься на равнину. Тёнле торопливо простился с невесткой и внуками, объяснил, что сам он пока останется дома, а если дело будет худо, то догонит их и овец захватит с собой.

Немало побродил по свету Тёнле, много всего насмотрелся, но таких пустых, безмолвных и жалких домишек, как наши, никогда не видел. Поселок замер, словно покинутый улей, словно разоренное гнездо. Окна и двери распахнуты настежь — навстречу войне. А Тёнле, наоборот, забаррикадировался в своем доме так основательно, как ему еще ни разу в жизни не случалось, даже когда его разыскивали гвардейцы. Он поднялся в свою комнату и закрыл за собой дверь, которую прежде всегда держал приоткрытой, запер на ясеневый кол.

Ему не спалось. В наступившей тишине стало слышно, как скрипят балки и стучат ставни; на душе было тревожно от рокота дельней канонады и треска городских пожаров. О, как хотелось ему, чтобы по крыше вкруг забарабанил дождь и зашуршал ветерок в листве вишневого деревца!

Он встал затемно, растворил выходящее на юг окно, откуда был виден город, и при свете зарева завязал шнурки ботинок. Вышел из дома и зашагал в горы.

Фейерверк был совсем не тот, что в праздничную ночь 1 января 1900 года, когда он, лишенный возможности побыть вместе со своими земляками, развел у подножья креста на вершине Катца свой собственный костер. Былую радость и звуки фанфар сменили страх и слезы, но и сегодня, совсем как в прошлый раз, Тёнле был в одиночестве.

На вершине он встретил восход, увидел, как люди бредут по обочинам дорог на равнину, а навстречу им поднимаются пешком и на велосипедах солдаты. Отовсюду с нарастающей силой доносился гул сражения.

Тёнле набил трубку, разжег ее, взглянул на часы и направился к своим овцам, которых угнал в самую глухую часть леса.

В тот день армейские патрули, карабинеры и пограничники прочесывали населенные пункты с целью установить, насколько полно произведена эвакуация гражданского населения. И повсеместно они наталкивались на отставших от общего потока, на тех, кто либо равнодушен к опасности, либо из невежественного упрямства не обращает внимания на пожары, бомбы и приказы властей, пытаясь захватить с собой хоть что–нибудь сверх положенной нормы — деньги, белье, одежду или просто безделушку на память. Над крышами висел тяжелый дым. Герань на подоконниках, цветущие сады и луга не могли сгладить уродливого впечатления от черно–желтого облака; трели жаворонка или зяблика где–нибудь в отдаленном и тихом уголке тонули среди воплей отчаяния.

Тёнле выбрался на просеку и увидел, что пламенем объята колокольня! На верхнюю площадку попала зажигательная бомба, и деревянное перекрытие, к которому были подвешены колокола, вспыхнуло как свеча.

— Все кончено! — с болью и гневом вскрикнул Тёнле и стал стегать прутом кусты.

Немного успокоившись, он снова взглянул на колокольню: вспомнилось, как много–много лет назад мама его и бабушка пожертвовали свои золотые сережки, чтобы вплавить их в колокольную бронзу: они хотели, чтобы у наших колоколов был малиновый звон.

Прошло несколько дней. Из гражданских в домах не осталось больше никого. Солдаты, которых по ночам в спешном порядке перебрасывали в места прорыва фронта, обходили населенные пункты стороной. Днем Тёнле с овцами и собакой отсиживался в лесу, с наступлением ночи, когда вишневого деревца на крыше уже было нельзя разглядеть, он осторожно, как лис, выбирался из чащи и шел к себе домой поспать пару часов и что–нибудь перекусить.

Одна неприятность — огонь не разведешь! В покинутом людьми нищем поселке еда теперь была в таком изобилии, как ни разу за все прошлые столетия: в распахнутых настежь домах можно было найти и картофель, и сало, и сыр, и ячмень, и чечевицу, и даже кусок копченого мяса; во дворах бродили голодные куры и прыгали отощавшие кролики — бедняги искали хозяина, который бы их накормил; отставшему от своих солдату не составляло труда найти себе пропитание.

Как–то вечером Тёнле заглянул в дом Пюне. Раньше здесь вечно было полно ребятишек, теперь вокруг ни души — мертвая тишина. Только на старой сливе у входа гудел пчелиный рой, но некому было его взять, да под навесом возле сеновала шуршали соломой одичавшие кошки. Тёнле прошел на кухню, по привычке громко спросил: