Герман Нагаев - Второй фронт

Татьяна вернулась с работы раньше всех и, увидев в приоткрытую дверь наголо остриженного незнакомого человека с изможденным скуластым лицом, в косоворотке, и рядом с ним — худенького подростка, подумала, что к Клейменовым пришли знакомые, и, раздевшись, прошла в свою комнату.

Услышав, как скрипнула дверь, и сообразив, что пришла мать, Вадик бросился к ней и чуть не сбил с ног.

— Мама, мамочка! Иди скорей в столовую — дядя Жора приехал.

Татьяна вздрогнула и замерла в нерешительности: «Неужели тот, стриженый, похожий на арестанта, Егор? Мой муж?» — подумала она и испугалась. А Вадик уже тащил ее за руку:

— Идем, мамочка! Идем скорей!

Татьяна вошла в комнату и остановилась у двери, не в силах шагнуть дальше. Вместо ее Егора — сильного, цветущего парня с русой шевелюрой и зажигательной улыбкой — за столом сидел чужой, изнуренный, пожилой мужчина с голой квадратной головой. Этот чужой, худющий человек, увидев ее, поднялся и, улыбнувшись, воскликнул:

— Танюша, неужели не узнаешь?

Улыбка, такая добрая, обаятельная улыбка осветила, преобразила показавшееся ей чужим, некрасивым лицо. Что-то родное и милое появилось в этом чужом лице. Татьяна узнала Егора и сама бросилась к нему, обняла, стала целовать, улыбаясь и плача…

Мать и теща, войдя, остановились у двери и тоже заплакали.

Но вот Татьяна разжала руки и остановила взгляд на Саше, как бы спрашивая, откуда взялся этот худой, большеглазый подросток.

— Саша, иди сюда! — позвал Егор.

Саша выбрался из-за стола, подошел.

— Это Саша, мой маленький товарищ по несчастью. Он остался сиротой, и вот я его привез. Пусть он будет нам сыном, а Вадику братом.

— Здравствуй, Саша, — ласково сказала Татьяна. — Здравствуй, милый! — Татьяна пожала его худенькую руку, обняла и поцеловала.

Саша, никогда не плакавший на людях, вдруг задрожал, прижимаясь к Татьяне, и крупные слезы покатились из его глаз…

Вскоре пришла Ольга и, как все родные, обрадовалась возвращению Егора. Привела в столовую детей и вместе с ними слушала рассказы Егора. Но скоро загрустила и, еле сдерживая слезы, ушла укладывать детей.

Гаврила Никонович пришел с завода лишь в половине девятого — было партийное собрание.

Варвара Семеновна, встретив его в передней, радостно объявила:

— Иди, раздевайся скорей, Гаврила Никонович, Егорушка приехал.

— Так, хорошо, — снимая полупальто, сказал Гаврила Никонович. — Стало быть, кончился карантин… Ну-ка, где он? Дай взглянуть…

Войдя в комнату, он увидел Егора и даже как-то оробел. «Одни глаза, больше ничего не осталось», — подумал он и дрогнувшим голосом сказал:

— Ну, иди, сынок, иди, обнимемся…

Они обнялись, и отец, похлопав его по спине, тут же отвернулся, чтоб никто не видел навернувшихся на глаза слез.

— Что, осталась еще в тебе силенка или совсем дошел?..

— Послезавтра приказано на работу.

— Н-да… Видать, солоно тебе пришлось, Егорша, — вздохнул отец.

— Не мне одному… Вон Саша и тот вкалывал со мной по одиннадцати часов.

— Саша, говоришь? — взглянул Гаврила Никонович на смутившегося паренька, поманил его пальцем: — Иди ко мне, сынок. Дай на тебя поглядеть.

Саша приблизился, робко приподнял глаза.

— Ничего, сынок, ничего. Будешь жить с нами, — погладил его по колючей голове Гаврила Никонович. — Придет время — за все отомстим.

— Я на завод пойду, буду работать, — решительно сказал Саша.

— Надо, брат, вначале пузо наесть, а то штаны сползать станут, — по-отечески усмехнулся Гаврила Никонович. — Ты, мать, возьми над Сашей шефство! Слыхал про толокно? — спросил Сашу.

— Нет. Что это такое?

— Это, сынок, такая пища, от которой лошади поправляются. Садись-ка за стол. Будем ужинать. Глядишь, хозяйка тебя и угостит.

Только начали усаживаться, вбежала Зинаида и бросилась целовать Егора.

— А и эта егоза прилетела, — добродушно, но сделав сердитое лицо, сказал Гаврила Никонович. — Ладно уж, по случаю приезда Егора прощу тебе своевольство. Иди, зови своего архаровца. Вроде он нам теперь родня.

Зинаида, зардевшись от радости, выскочила за дверь и скоро вернулась с Никитой. Тот поздоровался со всеми за руку, поздравил Егора с прибытием…

Стол накрыли по-праздничному, поставили водку и домашнюю наливку. Как только выпили по второй, начались расспросы, разговоры…

Гаврила Никонович для приличия посидел за столом часок, а потом достал большие часы на цепочке.

— Хватит, дорогие родичи. Все равно всего не переговорите. А завтра опять вставать затемно. Айда спать!..