Моше Натан - Битва за Иерусалим

Я сообщил фельдшеру свой диагноз. Когда подошел врач, попросил его, пускай займется сначала другими ранеными. Ввели морфий, но никакой разницы не почувствовал, даже наоборот: боли стали еще сильней. Это было нечто такое, что вообще невозможно описать.

… Когда проснулся после наркоза, смотрю — рука стала короче; отрезали повыше локтя. Говорю себе: «Ну, вот и оно, ты же знал, что это случится»… А я еще надеялся под наркозом, — по великой своей глупости, — что им все-таки удастся склеить то, что там осталось от моей руки.

Потом врачи мне сказали, что рука была потеряна с самого начала, но что спасло мне жизнь — так это жгут. Не будь его — кровь вылилась бы из меня, как из перевернутой бутылки. Я подумал о парне, который наложил мне жгут, — о Хатули. Через несколько минут после моего ранения его убило. Этот поступок — спасение моей жизни — было последнее, что он сделал перед смертью».

Если бы за преодоление последствий ранения ставили отметки, — Дидье стал бы первым кандидатом в отличники. Достойны восхищения ясность мысли, воля и мужество, которые Дидье проявил, чтобы устоять перед страшными последствиями войны и преодолеть их.

Увидев свою отрезанную руку, он отказался воспринять это как несчастье. Он смотрел на товарищей по оружию, лежавших вокруг него в госпитале. Одни подорвались на минах… Другие лежали с осколками в мозгу и целыми днями не приходили в сознание. Он думал, что ему следует благодарить Бога за милость — из войны вышел. И цел: цел духом.

Две руки — это роскошь», — думал он, оглядывая людей, лежавших вокруг нЬго, — и тотчас переходил к мысли, как жить отныне без руки. Он имел наготове всякие утешения для навещавших его, когда их глаза как бы случайно скользили по его культе: «Я хочу заняться социальной работой, — говорил он, — а на социальной работе кому нужны две руки? По твоему лицу вижу, думаешь, как писать буду? Так вот, могу тебе сообщить, что уже начал писать левой рукой. Скажешь, девочки любить не будут:? Через две недели я, к твоему сведению, женюсь. На моей девушке».

Он был весел, и его радость освещала всю сумрачную палату тяжелораненых.

Когда полковой врач доктор Франд пришел навестить его, Дидье шутил, смеялся и просил после выздоровления снова направить его фельдшером в парашютный полк.

Такова история одного раненого. Одного из девяноста; раненных в бою за Гив'ат-Хатахмошет. Последних из них эвакуировали с холма в утренние часы.

Одновременно с окончанием эвакуации раненых на Гив’ат-Хатахмошет продолжалась борьба с отдельными, оставшимися в блиндажах, легионерами. Они понимали, что исход боя решен, и пытались вырваться из окружения любыми средствами. Их самоубийственные попытки прорваться и пули снайперов с холма Гив’ат- Хамивтар (обстрел оттуда не прекращался, пока к полудню туда не вышли танки Ури Бен-Ари) нанесли новые потери остаткам рот Дади и Додика. Траншеи и блиндажи тем временем прочесывались снова и снова. Вокруг последних очагов сопротивления затягивалась петля.

Во время прочесывания из одной из нор, отрытых по бокам траншеи, внезапно выскочили три легионера в касках-«тарелках». Их встретил огонь. Они повалились наземь. Большая лужа крови растекалась вокруг стрелы, и на одном из умирающих легионеров загорелась одежда. Парашютист подошел к горящему заживо и выстрелом избавил его от мук. Другой парашютист не выдержал: его скрутило и, отойдя в сторону, он вырвал на опавшую хвою.

В это время в просвете между соснами возник еще один легионер. Его руки были покорно подняты над головой, а спотыкающиеся ноги переступали из последних сил. На него тотчас было направлено оружие.

Вдруг кто-то воскликнул: «Не стрелять в него!».

Парашютист Норам Шошани глядел на сдавшегося парня: непокрытая голова, в черных выпуклых глазах поблескивает смертельный страх, бледное лицо совсем детское. «Я почувствовал какое-то странное разочарование, — рассказывает он. — И это наш страшный противник? Перепуганный малец с бегающими, как голодные зверьки, зрачками, в глубоком ужасе следящими за направленными на него автоматами. Из руки капает кровь, закрасившая рукав. Ему приказали лечь на землю. После тщательного обыска фельдшер перевязал его. Кто-то протянул ему флягу с водой. Другой предложил сигарету».

К полудню, когда холм был окончательно прочесан, а Гив’ат-Хамивтар — подавлен, все, кто участвовал в штурме и уцелел, начали собираться, чтобы взглянуть друг на друга. Это была их первая встреча с начала ночного боя. Зрелище оказалось удручающим. Отовсюду смотрели заросшие щетиной лица тех, кто уцелел и отныне, по слову поэта, будут принадлежать к «гражда-нам серого государства смерти»: усталые, безвременно состарившиеся, утратившие краски; в пыли, копоти, запекшейся крови. И на всех — один вопрос. Немой. «Кто из моих товарищей остался, и кто, упав в пылающий костер войны, сгорел?..»