Валерий Цапков - Шоколадная медаль

— Это что, за мной? — мрачно спросил Олегов. Ехать в вонючем грузовике ему представлялось еще более худшим, чем трястись на верблюде.

— Через горы долго, да и опасно, мало ли что может случиться, — ответил араб и кивнул головой водителю, бородатому старику.

Водитель махнул Олегову, чтобы тот шел за ним и первым полез в кузов грузовика. Все оказалось еще хуже, чем предполагал Олегов. Растолкав овец, он указал Олегову на нишу в кузове у самой кабины, прикрытую досками, испачканными овечьим пометом.

Стараясь сохранить невозмутимость, чувствуя, что сгорает от стыда, Олегов лег в нишу на живот и положил под голову руки. Послышались веселые голоса, смех, эти звуки заглушались топотом копыт прямо над головой. Еще немого, и «Мерседес» затрясся по ухабам грунтовой дороги, вытрясая внутренности Олегова.

Ящерица во всем виновата, — подумал Олегов. Да нет, ящерица была потом. Скоро начался асфальт, Олегов понял, что скоро они выедут на ту самую дорогу, с которой несколько месяцев назад начались его злоключения. Из всего, что выпало ему, самым унизительным ему казалась эта дорога, это возвращение в Кабул в грязи, в овечьем навозе, который сочился сквозь щели.

Изредка приходил сон, и снова на каком-нибудь ухабе он просыпался в грязь и зловоние. От еды на одной из коротких стоянок он отказался — боялся, что вырвет. Единственное, о чем он мог думать, так это о том, сколько ему еще осталось ехать. Если удачно подъедут к Салангу, то через сутки, военные же колонны это расстояние со всеми предосторожностями проходили не быстрее, чем за двое-трое суток. Лишь бы не обстрел…, да собаки, которые вместе с саперами перед Салангом обнюхивают каждую машину на наличие взрывчатки. Интересно, чем я сейчас пахну? Наверняка, не взрывчаткой…

… В комнате полумрак, окна задернуты плотными красными шторами. В комнате сидят два человека. Один — в халате, запахивающем тучное тело, кресло под ним поскрипывает. Другой — загорелый и худощавый, он одет в добела выгоревшую военную форму, на его погонах по три маленьких звездочки. Они молчат, тема разговора уже исчерпана, они лишь довольно поглядывают друг на друга.

— Завидую тебе, мне Ташкент очень нравится, давно как не был там, — говорит толстяк со вздохом сожаления.

Его собеседник ухмыляется, разводит руками, мол, ничего не поделаешь. Потом он вдруг спохватывается:

— Вот только… — и замолкает.

— Говори, говори, — хмурится толстяк.

— Девушка, конечно, хорошая…Вот только я боюсь, она недостаточно несчастна, чтобы во-первых — вызвать жалость, а во-вторых — согласиться на поездку.

— Куда она денется, согласится, — машет рукой толстяк, но потом добавляет, — А ведь что-то в этом есть. Здорово ты это сказал: недостаточно несчастна… Хотя, что у нее осталось — выживший из ума дед, который вот-вот помрет.

— Вот именно, как такого бросишь, — вздыхает собеседник толстяка и улыбается.

Беседа снова гаснет. Расслабившись в удобных креслах, они молчат в полумраке, то ли о чем-то размышляя, то ли в ожидании чего-то…

— Нет, мужики, не уговаривайте, сначала в отгуляю отпуск, а потом располагайте мною на все сто, — упорствовал разомлевший после горячего душа Олегов. Чистая простыня с жирным штампом «Министерство обороны» , в которую он был завернут, дарила ощущение блаженства.

Покой и чистота — это сейчас, а до этого — вынимающий слезы холод на перевале, да вонь и пыль в долине. И самый трудный участок пути: от Хар-Ханы, «ослиного дома» , через пустыри до аэродрома, рискуя нарваться на пулю своего часового.

Солнце еще не взошло, когда Олегов уже осторожно стучался в одну из дверей офицерского модуля. Орлов сразу повел его в душ, а вонючую грязную форму затолкал в стиральную машину, обильно посыпав порошком СФ-27, применяющимся в армии для дегазации-дезактивации, самым сильным стиральным порошком в мире.

— Но ты же сам говоришь, что там сильно интересуются товаром, — стоял на своем Орлов, пытаясь уговорить Олегова еще на одну поездку.

— Мало ли что может случиться, — усмехнулся Олегов. — Обидно было бы влететь, не отгуляв отпуск. И не уговаривайте, ни за какие деньги…

— Ну хорошо. Но ведь ты мог бы кое-что перебросить, уезжая в отпуск?

— Ну ты и упорный! Я же сказал тебе, хочу спокойно уехать, спокойно отгулять, расслабиться… А потом — снова за работу.

К девяти Орлов ушел на развод, пообещав потом устроить беседу Олегову с «более авторитетными для него людьми» . Встречаться ни с кем не хотелось, поездка в вонючем грязном ящике лишь укрепила в нем желание прервать вынужденную цепь поступков, уводящую в какой-то совершенно иной мир. У него было ощущение, что в одном физическом пространстве сосуществуют два механизма, колеса которых крутятся в разные стороны, не мешая друг другу, но захватывая его зубьями, увлекая одновременно в чуждые друг другу орбиты.