Валерий Цапков - Шоколадная медаль

— Я выросла с пуштунскими девочками, играла с ними, но совей они меня не считали. А Россия — это только дед и язык, которому он меня научил. Если дед умрет, я стану вообще ничья… Не надо было меня выкупать, женщине плохо никому не принадлежать…

Гаури захотелось плакать, она вдруг поняла, какой бедой грозит ей нелепая доброта этого парня. От жалости к себе уже готовы были проступить слезы, как вдруг он спросил:

— Хочешь принадлежать Маскуду?

Она вспомнила щетину черных волос на груди и спине Маскуда, как он требовал их гладить, и она гладила и мечтала о том, что хорошо бы поднести к этой шерсти зажигалку, чтобы огонек, весело потрескивая, разбежался по всей груди…

… Если чего-то очень хочешь, желание обязательно сбывается. Пройдет немного времени, и пронесутся над Кабулом слухи о том, что русские снимают с должности Бабрака Кармаля. Смена лидера — это смена команды. Маскуд окажется в толпе коммунистов, то есть членов НДПА, которые ворвутся во дворец, громко скандируя: «Да здравствует Бабрак! Шурави — домой! «Умрет Маскуд через три дня после этих событий, после того, как его живота коснется язычок пламени, вырывавшегося из паяльной лампы, и огоньки, весело потрескивая, разбегутся в разные стороны. Умрет он не от этого, от этого не умирают, просто раздуется и лопнет в самом тонком месте крохотный сосудик в головном мозге…

— Нет! — голос девушки дрогнул.

Если бы в этот момент Олегов спросил: «А кому? «, Гаури бы ответила: «Тебе…»

Однако он не спросил, а она не ответила. Вместо этого за дверью послышалось кряхтение, дверь распахнулась, и на пороге появился дед Платон с чайником и балалайкой.

— Ну-ка, Горяша, давай гостя чаем поить. Без чая у нас в Азиях никакой беседы быть не может, — улыбаясь, прошепелявил дед и подмигнул Олегову.

Гаури вскочила со своего места, перехватила из рук деда чайник с кипятком, наклонилась к его уху и что-то сердито шепнула. Дед насупился, махнул рукой, досадуя на что-то, и уселся рядом с Олеговым.

— Ладно, поручик, пока Горяша накрывает, ты хотя бы рассказал, кто ты, откуда. А то по-русски я только с таким старичьем, как я, и могу поговорить.

— И что, много в Кабуле таких, как вы, служивших до гражданской?

— Теперь-то почти ничего, а еще лет двадцать назад, как соберемся в «Питере» , так мы свой трактирчик называли, да за чайком и вспомним, и споем… А скажи, правда, что Буденного кто-то из наших…?

— Знаешь, дед, я не интересовался. Слышал, что кто-то в окно из обреза шарахнул, — пожал плечами Олегов.

— Вот те на, не интересовался, — обиженно удивился дед Платон. — Ну да ладно, у вас другие войны на уме. Сам — то ты откуда родом будешь?

Олегов искоса глянул на Гаури, которая расставляла перед ними пиалы и раскладывала по жестяным тарелочкам сладости, делала она это тихо, явно прислушиваясь к разговору.

— Отец живет в Усть-Каменогорске в Казахстане, с матерью — в разводе, где она — не знаю, про дедов своих ничего особенного и не упомню. Как говориться, жили — были…

— Не густо, — пожевал губами дед Платон. — Стало быть, поручик, родословной у тебя нет, и начальником тебе не быть.

— Ну, это ты, дед, напрасно, у нас всем дорога открыта, — возразил Олегов и, улыбнувшись, подумал, что замполит роты Найденов сейчас бы порадовался за него, слушая, как Олегов то против калыма агитирует, то за равные возможности для всех классов.

— Вот тут-то ты не прав, — убежденно сказал дед. — В Самарканде мой командир полка, когда слышал, что у большевиков из крестьян в генералы выходят, говаривал, что сын вора должен быть вором, а сын генерала — генералом.

— Довольно мудрый был у вас командир, как в воду глядел, — ухмыльнулся Олегов, — а что с ним потом сделалось, с командиром полка?

Чашки и тарелки были уже расставлены, Гаури стояла у окна, дед жестом велел ей сесть, но она отрицательно качнула головой.

— Подстрелили его, за один переход до того кишлака, где я Варю оставил. Ночью в горах в засаду попали, а кто стрелял, даже и не знаю, за нами по пятам отряд шел, останавливаться нельзя было.

— А что за кишлак, как назывался?

Дед Платон с досадой махнул рукой.

— Они там все одинаково называются, я и не упомню, а как туда пройти- помню. Недалеко от границы, кишлачок, как кишлачок: в котловине, ручей там есть, а дальше, за перевалом — пустыня, граница…

Олегов взял с блюдечка щепоть грецких орехов, пропитанных медом, пожевал.

— Да ты угощайся, — спохватился дед, плеснув Олегову в пиалу чуть-чуть чая. — Давай по-нашему, без умывания…