Валерий Цапков - Шоколадная медаль

После завтрака пришел разводящий и сказал:

— Товарищи офицеры, вас на построение зовут.

Небольшой плац окружала высокая стена, увитая по вершине колючей проволокой. Плац примыкал к стене гауптвахты, на крыше которой горбился под тяжестью снайперской винтовки, каски и бронежилета часовой, он неподвижно стоял и глядел вниз, ему не хотелось делать лишних движений. Несмотря на утренний час, на крыше было уже настоящее пекло, ни клочка тени.

Олегов стоял у стены и глядел на построившихся арестантов и не видел, как часовой на крыше пытался плюнуть ему на голову, но промахнулся. На второй плевок у того не хватило слюны.

В строю стояло около восьми десятков солдат без поясных ремней. Олегов с Люшиным и еще пяток арестованных офицеров стояли пока в стороне, ожидая своей очереди. Начальник гауптвахты обходил строй, держа перед собой картонную папку.

— За что посадили? — спрашивал он у каждого.

— За нарушение формы одежды, — бормотал очередной.

— Сука, правду говори! — приходил в бешенство комендант.

— Правду говорю, и в записке об аресте так написано…

Олегов усмехнулся, комендант наконец дошел до рядового Ассадулина, которого Олегов вчера сдал за сон на посту.

— За что сидишь?

— За нарушение распорядка дня, — нагло вытаращив глаза, отвечал Ассадулин.

— Тебя — на работы, — махнул рукой комендант, определив судьбу Ассадулина на день. Комендант и сам понимал наивность попыток выяснить истинные причины нахождения на гауптвахте кабульского гарнизона целой сотни солдат. Командиры рот и батальонов постоянно стояли перед проблемой: как наказать проворовавшегося или нахулиганившего солдата, чтобы не испортить свою служебную биографию. Каждое «грубое» нарушение воинской дисциплины со стороны солдата ложилось черной кляксой на документы офицера. Ежеквартальная прокурорская проверка перебирала записи об аресте, выуживая «грубые» , чтобы потом сверить в полках — приняты ли меры к офицерам, допустившим нарушения в подразделении.

— Ну что, голубчики, а с вами как? — ласково улыбаясь, спросил комендант. За его спиной осталось три десятка солдат, остальных разобрали на различные работы. Офицеры хмуро смотрели на него, не отвечая.

— Молчите… — вздохнул комендант. — Пить надо было меньше. Значит так, каждому по пять солдат — и занимайтесь. Время — до четырнадцати тридцати. В конце каждого часа занятий перерыв на десять минут. Приступайте.

Вполголоса поругавшись, офицеры разделили строй на семь частей и развели по углам плаца. Люшину досталось место возле самого сортира, вокруг которого летали жирные мухи. Он был зол и собирался выплеснуть всю злобу на пятерых солдатах с хмурыми лицами. Олегов слышал, как методически грамотно тот начал.

— Становись! Становись, я сказал! Ровняйся! Смирно! Моя фамилия Люшин. Обещаю, что до гроба вы мою фамилию не забудете! Начнем с внешнего вида и внутреннего содержания. Весь триппер из карманов вывернуть и в головные уборы. Побыстрее!!!

Олегов посмотрел на унылые лица своей группы.

— А мне, парни, ни ваш внешний вид, ни внутреннее содержание не интересны… Вот ты, лысый, сделай четыре шага назад. Ага, правильно. Теперь плюнь себе под ноги. Да не стесняйся, посмачнее плюнь. Это, парни, центр. А теперь, вокруг него бегом, пока у меня голова не закружится глядеть на вас. Марш! И ты, лысый, тоже бегом, центр не ты, а твой плевок.

Олегов отошел к краю плаца и присел на корточки, прислонившись к стене спиной. Он посмотрел по сторонам, глядя, как организовали занятия другие офицеры. Еще двое переняли методику Олегова. Лейтенант — пехотинец, смущаясь, пытался провести занятие по строевой подготовке. Олегов скептически смотрел на негою Показывая строевые приемы, лейтенант уставал больше, чем те, кого он должен был наказать занятиями. Место у противоположной стены заняли вчерашние знакомцы. Они затеяли принимать норматив номер тринадцать по тактической подготовке — переползание. Глядя, как их подопечные обдирают колени и ногти об асфальт, Олегов вспомнил, как новый командир полка Озерский, чтобы сломить подспудное сопротивление своих заместителей, которые были старше его по возрасту, почти публично стал принимать у них зачет по этому самому нормативу. Правда, не на асфальте, а на зеленом газоне.

— Врешь, сука! — услыхал Олегов вопль Люшина. Тот стоял перед одним из солдат, тряся перед его лицом каким-то клочком бумаги.

— Признавайся, ты, падла, эту антисоветчину сочинил?!