Ежи Путрамент - Сентябрь

— Черт возьми! — Брейво первым заметил ведерко, из которого торчала серебряная головка. — Наверное, евреи: смотрите, как они хлещут шампанское.

Потоцкому только на минуту удалось протиснуться к Вестри. Кулибаба, несмотря на свою тучность, проявил исключительное проворство, а Пуштанский не двигался с места и торчал как столб. Однако Потоцкий ухитрился за их спинами договориться о встрече в каком-то маленьком кафе и поспешил покинуть атаковавшую Бурду компанию. Сенатор еще не привык к роли покорного просителя и предпочитал провести эту операцию с глазу на глаз.

В маленьком кафе было пусто. В углу за буфетной стойкой дремала официантка, репродуктор бормотал: «Это последнее воскресенье…» Все здесь было так скромно, что Потоцкий подумал, не ошибся ли он адресом, и решил выйти посмотреть, нет ли поблизости другого, более приличного кафе. Но тут в дверях он столкнулся с Пуштанским. Оказалось, оба пришли на свидание с Вестри.

— Вы с ним хорошо знакомы? — спросил Потоцкий. — Я — совсем мало. Знаю только, что он очень богат.

— Богат! — Пуштанский улыбнулся. — Это все равно, что сказать о Поле Негри, что она красива. Этот человек вершит судьбами половины нашей промышленности.

— Не может быть! Если бы не ваша, гм, дружеская беседа в той приемной, — Потоцкому очень хотелось сказать что-нибудь язвительное, — я бы сказал, что он еврей!

— Э! — Пуштанский махнул рукой. — Не приравнивайте меня к лавочнику из «Фаланги». Когда человек занимает такое положение, его национальность не имеет никакого значения. Впрочем, Вестри не еврей, хотя у него имеются родственные связи за границей: в Париже с банком братьев Лазар, да, кроме того, в Бельгии и в Лондоне. Но его семья ополячилась еще во времена Любецкого [23] Франтишек Ксавернй Друцкий-Любецкий (1778–1846) — основатель Польского банка и Общества земельного кредита. . Кажется, они ведут род от женевских банкиров. Я националист старого порядка, а не расист и вливание свежей благородной крови могу только приветствовать. Дюжина таких Вестри — и мы перестали бы быть вотчиной иностранного капитала.

— У вас с ним дела?

— Бывают время от времени. Наш банк финансирует сельскохозяйственную промышленность: сахарные заводы, спирто-водочные заводы. Сегодня у меня с ним скорее частное дело. А у вас?

— У меня тоже. Впрочем, я еще сам не знаю, как быть. Вся эта паника в газетах и на улицах… Будет или не будет?

Пуштанский произнес длинную речь. Смысл ее сводился к тому, что необходимо сохранить национальный капитал в своих руках, нельзя отдавать его иностранцам, ибо нация — это не только миллионы людей, история и культура, но и деньги.

Потоцкий поблагодарил весьма сдержанно. Вместо общих рассуждений он предпочел бы более деловой совет. Но тут вошел Вестри, и разговор оборвался.

— Боже мой! — Вестри хлопнул себя по лбу. — Оказывается, с вами обоими условился о встрече в одно и то же время. Все моя рассеянность! Придется попросить сенатора извинить нас, всего несколько минут.

Но беседа длилась почти полчаса. Потоцкий терпеливо держал в руках старый номер «Икаца» [24] «Илюстрованы курьер цодзенны» — популярная просанационная газета. , видел заголовок на всю страницу, а понял только: «Кухарская говорит — нет». Какая Кухарская? Почему на всю страницу? Он старался не прислушиваться к тому, что говорят там, в углу, но отдельные слова все же до него долетали. Пуштанский о чем-то просил. Вестри не соглашался: «Это паникерство. Впрочем, французы не так глупы, как кажутся». Пуштанский спокойно доказывал свое. «Ну ладно, только ради того, чтобы не заставлять сенатора дольше ждать. Согласен, пусть будет по-вашему. Вот и все!..» Пуштанский вскочил, обещая, что завтра же с самого утра… и, попрощавшись, с достоинством удалился.

Вестри с презрительной гримасой поглядел ему вслед.

— Не люблю крохоборов. Эта порода отстала на сто лет. Знаете, он почти даром всучил мне какую-то паровую мельницу. Вы ведь потомственный земледелец, скажите: что мне с ней делать?

Официантка демонстративно погасила половину лампочек, и Вестри снова принялся извиняться:

— За такое долгое ожидание я обязан угостить вас ужином. Идемте, идемте! Пожалуйста, не возражайте!

Ночной ресторан был почти пуст. Какие-то три офицера спаивали водкой молодую красивую девушку.

Оркестр что-то приглушенно наигрывал. К вновь прибывшим сразу бросилось несколько кельнеров.

— Что будем пить, сенатор? — Вестри ткнул пальцем в карточку вин. — Шабли есть? Отлично! Только получше заморозьте. Жаль, что сейчас не сентябрь, к шабли чудесно подошли бы устрицы. Ну, тогда форель. Остальное потом, мы еще подумаем. Что с вами, вы устали?