Ежи Путрамент - Сентябрь

— Фараоны, фараоны удирают! Фараоны!

Снова движение в толпе, и Анна оказывается на мостовой. Горит какой-то дом на Праге. На фоне этого зарева медленно обгоняет толпу машина пожарной охраны. Возле насоса стоят в два ряда полицейские. Видны их стянутые ремешками подбородки, задранные носы; они не глядят по сторонам, они неподвижны, как статуи. Только один, рядом с шофером, непрерывно вертит ручку, словно играет на шарманке, и сирена воет истерическим женским голосом, дрожит, рыдает, плачет и снова воет. В ушах гудит, сердце замирает. Проезжает одна машина, за ней другая. Снова носы, козырьки, сирена. Снова машина.

Тянется эта процессия, и гнев толпы разгорается. Сзади несутся проклятия. Полицейским грозят кулаками.

— Фараоны вонючие! — кричит какой-то человек. — Со штатскими вы храбрые, а перед немцем — в штаны!..

Толпа воет, свищет. В следующей машине какой-то тип, вероятно старший по чину, не сдержавшись, рявкает:

— Спокойно!

Это вызывает взрыв ярости. К машине кидаются женщины и мужчины, машут кулаками. В полицейских летят палки. Какая-то женщина со злостью плюет. Старший по чину молчит. Только сирена воет. Подтягивается следующая машина, и снова из толпы несутся проклятия.

Полицейские проехали, можно идти немного быстрее. Анна увидела Виктора — она его потеряла полчаса назад.

— А, вот и ты! — говорит он без энтузиазма. — Я предупреждал, это безумие…

Они зашагали рядом; мост кончился, на широкой улице толпа стала менее плотной. Анну оттеснили с мостовой, потом столкнули с тротуара на клумбу.

— Не отставай! — крикнул ей Виктор.

Она вернулась на мостовую. Толпа теперь почти бежала. Только одна тучная !женщина стояла в стороне, лицом к толпе и что-то выкрикивала. Уже пройдя мимо нее, Анна вспомнила, что знает эту толстуху.

— Казик! — кричала женщина. — Казя! Пан вице-министр Бурда-Ожельский!

— Пани Гейсс! — воскликнула Анна. — Что вы тут делаете?

— Ах, это… — Гейсс не узнала Анну. — Сейчас, сейчас, не мешайте мне, пожалуйста. Казик, Казик!

Анна и Виктор попытались увести ее. Гейсс не согласилась:

— Как это, сейчас должна подъехать машина «бьюик»! Он ведь мне поклялся! Я — пешком?

Виктор тронул Анну за локоть: пошли! Толпа рысью наверстывала время, потерянное на мосту, снова кто-то кричал, что немцы на площади Нарутовича, в Мировских рядах… Горело в стороне Праги, за рекой, в небе мелькали лучи прожекторов.

Рассвет застал их на полпути к Минску Мазовецкому. За Анином поток разделился надвое, большинство беженцев сворачивало вправо, на Люблин, Залесские шли левой стороной шоссе, может быть, поэтому они двинулись прямо. Впрочем, они шли без всякой осмысленной цели, их родные жили на Куявах и под Кельцами.

Теперь путники страдали уже не из-за давки, а главным образом от усталости. Анна выбилась из сил; она упрямо тащила рюкзак и портфель, боялась остановиться, сесть, так как была уверена, что больше не поднимется. Виктор нервничал:

— Ты слышала, что говорили на мосту? Двигайся, двигайся. — Он слегка подталкивал Анну, видимо думая, что помогает ей.

— Прокладывай дорогу. — Анна пропустила его вперед и поплелась сзади.

В какой-то момент, потеряв из виду кружку, подпрыгивавшую на рюкзаке Виктора, Анна попыталась идти быстрее. Однако в ту же минуту группа особенно энергичных беженцев наскочила на нее сзади, один здоровенный детина толкнул ее локтем в бок, другой задел своим могучим плечом, голова у нее закружилась, и она рухнула в ров.

Ров был мелкий, но при падении погасла последняя искорка энергии Анны. Она лежала, неловко подвернув ногу, придавленная тяжестью рюкзака, и, в сущности, была счастлива. Рядом двигались люди, она слышала их тяжелое, прерывистое дыхание, слышала десятка два постоянно повторяющихся слов, которых им хватало для выражения своих чувств: быстрее, хлеба, воды, немцы, береги вещи, к черту все это — и еще кое-что о сановниках, о режиме. Из всех этих слов только одно, «немцы», немного еще волновало Анну. Она пробовала пошевелиться — не удалось. «Виктор заметит, будет меня искать, не простит мне новой задержки, он так нервничает…» И это не подействовало. Она вспомнила его разговоры в дороге. Она для него обуза. Лучше тут остаться.

Потом нахлынули новые мысли, касающиеся уже не только ее и еще более безнадежные. Зачем убегать, зачем мучиться? Немцы, Гитлер — ведь это уже все, нет больше Польши. Какой смысл жить, смотреть, страдать, мучиться — только для того, чтобы быть под Гитлером, до конца… Неизвестно почему ей вспомнился дядюшка Кноте, и мысль о нем окончательно убедила ее: «Он знал, что делает, когда лез под бомбу…»