Ежи Путрамент - Сентябрь

Анна закрыла глаза, чтобы не видеть людей, бросавших в ее сторону — правда, все реже — сочувственные взгляды, в которых отнюдь не чувствовалось желание помочь. Земля, еще не согревшаяся после холодной ночи, тоже, казалось, вибрировала в такт всеобщему движению. Анна явственно ощущала неравномерную, но непрекращавшуюся дрожь. Она не сразу сообразила, что это означает, зато, когда дрожь усилилась и до нее дошли глухие взрывы, вскочила, хотела идти, но, увидев рюкзак, поняла, что не справится с ним.

Теперь она злилась на Мусека за то, что он так долго ищет Виктора. Потом обрадовалась, хорошо, что он ушел, его навязчивые и плоские остроты просто невыносимы… А еще спустя некоторое время ей снова все стало безразлично.

Когда прогремели следующие, уже более отчетливые взрывы со стороны Варшавы, Анна все-таки вскочила, собрала вещи и медленно поплелась вперед, жмуря глаза от назойливого солнца, которое уже выкарабкалось из-за хилых сосновых рощиц и повисло прямо над шоссе.

Сперва она услышала его возглас:

— Ну, видите, вот и чудом спасенная!

Анна вгляделась: Мусек стоял рядом с Виктором, Виктор неприязненно морщился, а Мусек радовался, как отец, наблюдающий первые шаги младенца. Назло ему она пошла быстрее, притворясь, будто для нее это не составляет никакого труда.

Однако Виктор был недоволен:

— Мне пришлось идти назад три километра, целый час пропал…

— Разве ты не видел, что меня нет?

— Ах, знаешь! Я был уверен, что ты идешь. Впрочем, через определенные промежутки времени я тебя окликал…

— Граф думал, что вы убежали вперед, — Мусек поторопился помочь Виктору, — и так спешил нагнать вас, что я едва за ним поспевал!

Анна сердито отвернулась от него. Мусек попытался взять ее рюкзак, у него своих вещей не было, даже шапки. Она не давала. Тогда вмешался Виктор:

— О чем ты думаешь! Пройдешь километр и снова выдохнешься. Раз уж тебе предлагают…

Без вещей ей стало легче. Только примерно в километре от Минска Мазовецкого перед глазами опять замелькали золотые пчелки. Виктор подбадривал ее:

— Ну, еще немножко, в городе отдохнем.

Мусек, однако, поглядел на небо и нахмурился:

— Я думаю, что графиня права. Лучше на лоне природы, чем в такой дыре, как этот городишко!

Вероятно, Виктор уловил в его словах нечто большее, чем только плохую остроту, потому что не стал возражать. Они свернули в первый попавшийся сосняк — там было полно отдыхающих беженцев — и опустились под предпоследней свободной сосной. Тотчас вслед за ними место у последней сосны заняла семья из четырех человек: молодая женщина с ребенком в коляске, молодой мужчина с огромным, килограммов на десять, караваем хлеба, пожилая женщина, тащившая неведомо для чего верхнюю часть швейной машины.

Анна с наслаждением села, скинула туфли и только тогда почувствовала, как горят у нее ступни. Она содрогнулась при мысли, что снова, быть может через полчаса, придется идти. Губы у нее запеклись, она попыталась их облизнуть, но язык, высушенный пылью, не слушался ее. Мусек вдруг встал.

— Я сейчас…

— Зачем ты его привел? — прошипела Анна, едва Мусек отошел. — Какой-то паяц!

— Ну, знаешь! Пришел от твоего имени. Я думал, он твой знакомый!

— Хорошего ты мнения о моих знакомых.

Виктор надулся, напомнил ей о каких-то действительно малоприятных знакомых и, кстати, попрекнул Анну тем, что по ее вине приходится тут торчать:

— Мы уже были бы за Минском!

Затем он позволил себе слегка намекнуть на то, что обращение Умястовского относилось только к мужчинам, словом, супружеская ссора была в самом разгаре, когда появился ее виновник.

— Прошу простить меня за то, что сию благородную форму я наполнил весьма банальным содержанием. — Мусек протянул ей бутылку из-под французского вина.

— Только с виду Chateau d'Iquem, а в действительности скорее «шато де Минск Мазовецкий».

Анна взяла бутылку, не поблагодарив; она пила — захлебываясь, давясь, с перерывами — минут пять.

— Ну и молодчина вы, графиня! — с искренним удивлением заметил он, когда Анна наконец вернула ему почти пустую бутылку.

Они полежали еще некоторое время, наблюдая за потоком людей, движущимся в пятидесяти метрах от них. Мусек трещал без перерыва. Анна краем уха слушала его болтовню, ее усталость теперь, пока они отдыхали, перешла в сонливость. В конце концов он оставил ее в покое и повернулся к соседней сосне. Там его лучше приняли.

Он с ходу предложил приспособить колесо от швейной машины к детской коляске вместо мотора.