Ежи Путрамент - Сентябрь

Рыдз слушал, и взгляд его по-прежнему бегал по замусоренному цементному полу. Наконец он прервал Ромбича.

— Хорошо, — сказал он. — Вы правы. — И добавил, не глядя в глаза, еле слышно, словно обращаясь к самому себе: — Может, так и лучше. — И уже совсем под нос себе пробормотал: — Время, пора! — или что-то в этом духе.

Ромбич его не слушал — щелкнул каблуками, откланялся и уже бежал к себе, звал Лещинского, искал Слизовского. Капитан был на месте и, как легавая, спущенная с поводка, едва услышав про согласие Ромбича, понесся прочь, только успел крикнуть через плечо:

— Я к Умястовскому!

Ромбич развил бешеную деятельность, его суетливость как бы передалась всем в убежище; из оперативного отдела выскочили майоры, а телефонистки, будто их ветром пригнало, столпились в углу, сержанты неведомо для чего принялись сдвигать столы. Лещинский неотступно ходил за Ромбичем, и тот отрывисто приказывал ему:

— Держитесь рядом со мной! Взять группу связи! Полутонка! Быть в готовности через четверть часа!

Звонок от Нелли.

— Да, да! — кричал он. — Все в порядке! Уже, уже, собирайся! Да, да! Через час самое большее! Да, да! Заеду! Да, как всегда, ты была права, как всегда! Отлично!

Лещинский стоял возле него и ждал, и выражение лица у него было такое странное, что Ромбичу стало не по себе. На всякий случай он снова нахмурился и добавил по возможности более унылым тоном:

— Положение тяжелое! Ничего не поделаешь! Держись, Нелли! Мы должны быть выше.

Она молниеносно поняла его и тоже умерила свой радостный визг. В самом деле, ведь не на воскресную прогулку они собираются!

А час спустя, когда его снова поймала группа «Нарев» и он слушал полные отчаяния донесения о ночной атаке немецкой кавалерии и танков, о панике в тридцать третьей и сорок первой, о бегстве, о потерях, его уже не волновали эти вести, напротив, ему приходилось сдерживать себя, чтобы не отвечать: «Да, да, в порядке, идет как надо!»

Потому что воистину все шло как надо! Катастрофа под Наревом обусловила эвакуацию, столь желанное теперь бегство из Варшавы. Она обосновывала эвакуацию, делала ее просто необходимой. Ромбич поспешил к Рыдзу, желая еще раз показать, какой у маршала умный советчик. Но Рыдз уже уехал.

Ромбич вернулся в свое убежище. Оглядел его в последний раз. Нисколько не умилился. Все еще висела закрытая шторой карта. Он бросился к ней, рванул шнурки, сорвал еще остававшиеся флажки и швырнул их в угол, потом стал молотить кулаками по карте, схватил большие ножницы, вспорол Поморье, разрезал Куявы, Мазовию, рвал Келецкое и Краковское воеводства, северное Прикарпатье.

А потом поправил сдвинувшийся в этой схватке с картой пояс с пистолетом, напялил на голову конфедератку, с достоинством, строго поджал губы, подал знак Лещинскому, и они пошли к машинам.

Уже была ночь. На улицах безумствовали толпы. Обращение Умястовского попало в точку. «Ну, по крайней мере с этим справились», — подумал Ромбич не без удовольствия.

Анна бежит из кухни в спальню, достает из бельевого шкафа рубашки Виктора, складывает их, запихивает в рюкзак между запасной парой башмаков и буханкой хлеба. Виктор растерялся, он еще не понимает, что означает прощание с квартирой, с вещами, с жизнью, которую он вел до сих пор, в течение скольких-то лет, прощание с самим собою, с тем, каким он был в мае, августе, вчера, сегодня, еще последние четверть часа.

«Он уйдет отсюда уже другим человеком и никогда не вернется, а я останусь и, несмотря на это, тоже погибну, стану другой, лучше или хуже, наверно, хуже». Анну пугают эти мысли. Она холодеет от страха.

— Дорогая, — зовет ее Виктор, — поторопись! Слышишь, Пеньковский уже уходит…

С лестницы доносился плач, хлопанье дверей, чьи-то тяжелые шаги. Наверху беготня, передвигают чемоданы. Анна стоит и думает о себе, бессознательно стараясь увидеть в зеркале ту незнакомку, какой она станет завтра, даже сегодня, после того как за Виктором захлопнется дверь их квартиры. А потом представляет себе лицо с усиками, с вихром на лбу… Тошнота подступает к сердцу и к горлу.

— О чем ты думаешь? — подбегает к ней Виктор. — Не забудь носки, мыло, полотенце…

— Я иду с тобой, — отвечает Анна.

— Но, дорогая, ты ведь слышала, только мужчин…

Четверть часа спустя они уходят, захватив рюкзаки и портфели, ключи оставляют у дворника. Вблизи город черный, вдали красный. На западе — зарево, на севере — плоские крыши, утыканные трубами; на фоне пожара кажется, будто они вырезаны из черной глянцевитой бумаги. В отдалении грохот, а поблизости — шарканье ног, крики, рыдания.