Ежи Путрамент - Сентябрь

А впрочем, что было потом, во время дурацкой операции двух батальонов против нескольких десятков немцев? Под Бабицами их подвел глупый капитан, командир роты. А здесь распоряжался сам полковник, с виду такой опытный, серьезный. И точно так же потерял голову, удрал, не вспомнив даже о своей головной роте. И еще Дунецкого обругал… За чьи же, черт их возьми, ошибки?

Второй кулак тоже был неуловим. Чем же объяснить, что уже два раза в решающие минуты начальники подводили Маркевича? Может быть, тем, что он не только урод, растяпа, но и неудачник, который постоянно нарывается на прохвостов?

Всякий раз, когда им приказывали отступать, у Маркевича возникали новые подозрения: неужели и теперь начальники бросили на произвол судьбы какого-нибудь простака вместе с его взводом, ротой или батальоном? Неужели в этих действиях опять столько же смысла, сколько в тогдашней атаке на дороге с тополями?

Два кулака били его в лицо, в грудь, в голову. Росло ощущение вражьей силы, росло убеждение в собственной слабости. И в результате где-то внутри начинала вызревать подлая мыслишка: а мне-то какое дело, все равно весь этот бордель разлетится, главное — спасти свою шкуру. Он пытался унять мерзкий голос инстинкта, но как его уймешь? Кто до сих пор влиял на его убеждения? А можно ли, не будучи уверенным в том, что существует нечто великое, более важное, чем твоя особа, можно ли, не будучи в том уверенным, выдержать хотя бы одну неделю такого сентября?

Любовь к родине, резко и болезненно им осознанная при виде разрушенных убогих деревенских хат, при виде детей, разорванных в клочья снарядами, при виде дыма пожарищ, преследующего их каждый вечер, любовь эта дошла до наивысшей точки, когда взгляд его привлекла сгоревшая хата и женщина у черной пасти печки, — и вот этой любви тоже грозило что-то вроде паралича: «Могу ли я один, ну пусть даже вместе с Цебулей, пусть с Дунецким, еще с двумя-тремя дельными парнями, — можем ли мы чем-нибудь помочь?»

Он боролся, отчаянно боролся с такими мыслями. Хватался за любой повод, лишь бы сломить апатию, лишь бы сохранить хоть крохи надежды.

Он думал о Потаялло, потом о командире полка и наконец в поисках утешения добрался до Рыдза: «О нем столько писали — ну, может быть, немножко и ради пропаганды, — но ведь самая малость, по крайней мере частица правды должна содержаться во всех громких словах, в заверениях, будто он настоящий вождь, опытный, мудрый, спокойный…»

Маркевич настойчиво повторял про себя эти фразы, когда прижимался к передней стенке окопа в ожидании очередной серии тяжелых снарядов, очередного налета пикирующих бомбардировщиков, очередного минного обстрела. Мысли о Рыдзе мало ему помогали, они были бессодержательны, пусты, просто у него была потребность поверить в существование чего-то прочного, что не рухнет с такой легкостью, как рухнули за эти несколько дней железобетонные красненские и подлясские аксиомы.

На третью ночь отступления с Видавки произошло событие, которое хоть и ненадолго, но все-таки укрепило хрупкую веру Маркевича. Их батальон выделили в походное охранение дивизии. Как-то так получилось, что они втроем — Маркевич, Дунецкий и командир батальона майор Олыпинский — сошлись у овина, набитого необмолоченным хлебом, ожидая, когда к ним присоединится последняя, шестая рота, которая в трех километрах позади тащилась по песчаной проезжей дороге. Над двумя заревами всходил блеклый, туманный рассвет; они ждали уже четверть часа, сперва им было жарко после быстрой ходьбы, но теперь стал пробирать предосенний холодок, а челюсти сводила зевота — результат нескольких недоспанных ночей. Ольшинский, коренастый блондин, из так называемой «свинячьей» породы, хмурил рыжеватые брови и хлопал светлыми ресницами, проклиная шестую роту, которая так отстает. Было тихо, даже канонада, преследовавшая их изо дня в день далеким тяжелым грохотом, притихла, будто и орудиям захотелось немножко поспать. В придорожном рву, как пораженные газом, навзничь лежали солдаты, храпели, открыв рты. Ольшинский не разрешил разместить солдат на сеновалах, пока не подтянется весь батальон, офицеров он тоже не отпускал от себя, такой уж у него был милый характер: «Пусть и другие помучаются, если мне так суждено!» Дунецкий злился на него еще за первую атаку; они стояли втроем и, насупившись, молчали.

Но вот Маркевич расслышал какие-то звуки, пока еще настолько далекие, что он не сразу смог определить, откуда они доносятся. Предположив, что это, быть может, приближается наконец шестая рота, Маркевич вышел на дорогу и стал вглядываться в туманно-серую предрассветную даль. И тотчас повернул назад: теперь с севера уже явственно слышался рокот мотора. Сперва он подумал, что летит самолет, и удивился, почему немцы так рано сегодня начинают.