Ежи Путрамент - Сентябрь

Ясь услышал рокот самолетов и даже увидел их, однако они летели так высоко, что он не смог бы просто, глядя на них, постичь достижения господ Мессершмита, Юнкерса или Хейнкеля. Он рассчитывал, что самолеты снизятся, а когда они удалились и даже вовсе исчезли, мальчик вздохнул и с мыслью, что убогому и солнце глаза слепит, принялся за дальнейшие опыты.

В ту же минуту до него долетел необычный гром, но на этот раз он ничего не увидел. А пять минут спустя он снова услышал рокот в небе. Самолеты теперь шли ниже, он видел крылья, видел нимбы вокруг носовой части, сверкающие, как над головами святых, видел черные кресты с белыми ободками на бортах.

Их было пять. Ясь сиял от счастья, он таращил глаза так, что у него заболел затылок, и твердил не то самому себе, не то обращаясь к ним:

— Ниже, ниже, еще немножко! Что у вас там на хвосте устроено? Ну, еще немножко. — Он ласково уговаривал их, точно корову. — Ну, пестренькая, шевелись!

Один из самолетов словно услышал его просьбу: не то пестрый, не то грязно-коричневый, он оторвался от остальных, быстро сделал круг и с воем ринулся вниз. Ясь от счастья замахал руками, не замечая, что коровы задрали хвосты и галопом помчались в лес. А Ясь все еще махал руками, видя, как растет сверкающий нимб, а крылья превратились в два дула. Так он и умер, прошитый пулеметной очередью.

Цебуля завел разговор о Блажеевицах вечером, когда, удирая с очередных позиций, они проходили мимо деревни, уничтоженной артиллерийским огнем. Еще догорало несколько овинов, в горле оседал запах остывающей гари, даже папироса не могла перебить ее горький, противный привкус. То ли дело Блажеевицы… Как хорошо, что его деревня лежит далеко от границы, а от железной дороги, шоссе, ближайшего города — тоже километров десять с гаком. Одним словом, родным Цебули, все достояние которых (помимо половины морга земли) составляет лачуга, не угрожает судьба здешних крестьян.

А здешние крестьяне стояли возле пепелищ и смотрели на шагавших по дороге солдат. Несчастье словно оглушило людей; они молчали и не шевелились. На краю деревни одна хата сгорела так аккуратно, что печь сохранилась в полной неприкосновенности и над ней торчала труба, костлявая, как скелет. Изможденная женщина наклонилась к черной пасти печи и ставила на только что разведенный огонь горшок с водой. Двое детей уцепились за ее юбку, третий, лет пяти, с радостным криком тащил обугленную доску, чтобы бросить ее в этот семейный очаг.

— Ну, Блажеевицы далеко!.. — снова начал Цебуля, но тотчас замолчал, подбежал к женщине и протянул ей полбуханки хлеба из полученного утром солдатского пайка. Женщина не поблагодарила, она смотрела на него, не понимая.

— Не отставать! — строго прикрикнул на Цебулю Маркевич. Его точила новая боль, не похожая на ту, которая преследовала его в течение последних дней. Маркевич пытался заглушить эту боль, покрикивая на отстающих солдат, пытался убежать от нее: не смотрел в сторону разрушенных усадеб, искал глазами уцелевшие деревья, несожженные хаты, спешил скорее покинуть эту деревню.

Боль не унималась. В течение трех дней их батальон отступал, каждую ночь они рыли окопы, два часа прятались в них от бомбежки, от минометов и от самого худшего — массированного огня артиллерии, а потом отползали с ранеными за ближайший холм, лишь бы убежать от огня, строились в поредевшие колонны, на следующую ночь снова удирали на двадцать километров к северу, и снова повторялось то же самое: рыли окопы, сидели под огнем и так далее.

То, что происходило в первые дни, получило впоследствии в книгах военных историков название «битвы на верхней Варте и Видавке». А в конце концов их отбросили за Лодзь. Дело, конечно, не в названии, а в том, что это были три дня, заполненные страхом и ощущением своей беспомощности.

Роте Дунецкого больше ни разу не довелось идти в атаку. Ни разу больше на них не нападали немцы.

— Как в боксе, — объяснял Дунецкий, — только не по правилам. У немца и вес тяжелее и руки длиннее. К нему не подойдешь: он отскочит, а сам все время лупит тебя прямыми. К черту такую игру.

Маркевич плохо разбирался в боксе, но чувствовал себя именно так, как говорил Дунецкий; будто сразу, в первый же день его рубанули кулаком в челюсть или под ложечку и он отлетел вверх тормашками и потом его били еще и еще, а он машет руками в воздухе, как слепой (хоть разок задеть бы противника, хоть прикоснуться бы к нему!).

В этом сравнении было и нечто другое, другой смысл, с трудом проникавший в сознание Маркевича: его молотили два кулака, а не один. В первый день под Бабицами обнаружилось не только потрясающее превосходство немецких танков. Да, не спорю, танки были страшнее всего, но как расценивать бегство Потаялло со вторым взводом в полном составе; капитан не сказал ни слова, не крикнул нам, не дал сигнала, даже не попытался увести с собой, позаботиться о нашей судьбе… Он потерял голову — Маркевич ради собственного спокойствия хотел как-то по-человечески объяснить поведение, казалось бы, честного Потаялло: он растерялся, увидев такое множество танков; должно быть, шла целая дивизия, о которой теперь шепчутся между собой офицеры, рассказывая, как она рвет в клочья польскую оборону влево от них, на варшавском шоссе. Да, но и в этом случае…