Ежи Путрамент - Сентябрь

— Разрешите, — вежливо сказал он. — Не могу видеть, как женщины маются…

— Да идите вы! — огрызнулась Геня и вышла на улицу, таща свой груз. Один из ломов с громким стуком упал на землю. Пожилой человек с бородкой тотчас его поднял.

— Я, я сам! Не беспокойтесь!

Они втроем поспешили к развалинам. Людей стало больше. Кто-то их опередил, ломы уже крушили кирпич, в одном месте образовалась выемка, там докопались до лестницы в подвал.

Двое мужчин, Вацек и какая-то молодая женщина бросились к ним, вырывая принесенные инструменты. Человек с бородкой ни за что не хотел отдать свой лом.

— Я тоже, я тоже!

Вацек сунул ему свою лопату, а, лом отнял. Все кинулись на штурм развалин.

Надвигались сумерки. У Гени мелькнула мысль: «Небо хмурится, будет дождь…» Минуту спустя она сообразила, что где-то в стороне Желязной, за полотном, нависла большая серая туча дыма — пожар. Розовые отблески ложатся на мокрые от пота лица. Небо воет… знакомый вой, И только оттого, что бьешь изо всех сил по груде щебня ломом или лопатой, страх, преследовавший тебя час тому назад, не возвращается, как будто работать на улице безопаснее, чем прятаться в подвалах.

Потом пришлось разделить обязанности. Самолеты летели более плотным строем. Прибежал какой-то мальчик и крикнул им, что бросают зажигательные бомбы.

На чердаках никто не дежурил; поэтому было решено, что мужчины останутся работать на развалинах, а женщины поднимутся на крыши. Геня и Драпалова пошли в свой дом. По пути Геня заглянула к Игнацию; он лежал, не сводя глаз с окна. За крышей все сильнее розовело варшавское небо.

— Далеко это? — спросил он, и Геню взяло сомнение, правильно ли она поступает, бросая его одного. Лежит он и боится, что вспыхнет пожар, а от пожара ему не уйти, забудут о нем в суматохе. Значит, чтобы защитить его, не надо сидеть рядом с ним, гораздо важнее быть на крыше, оберегая их трущобу от огненных брусков, которые валятся с неба.

На чердаке темно, хоть глаз выколи. Женщины добрались наконец до окошечка, выглянули. Драпалова зажмурила глаза, увидев далекие пожары. А Гене крыша вдруг показалась менее страшной, чем чердак. Не без труда она убедила Драпалову, что торчать на чердаке нелепо, если никто не следит за крышей. Они вылезли на загремевшие под их тяжестью листы железа, боясь поскользнуться, встали возле трубы, уцепились за ее задымленные кирпичи.

Зато они все видели: ближние пожары, море пламени и столбы черного дыма, далекие красноватые стаи кучевых облаков. Зенитки умолкли. Небо воет, но уже нет смысла опускать перед ним голову. Геня беспомощно смотрела, как бомбардировщики опускаются все ниже, как из черных точечек они превращаются в черточки, как у черточек вырастают крылья и хвосты. Снова страх — что же иное можно чувствовать, стоя здесь, держась одной рукой за трубу, а другой за мачту антенны и ожидая, тебе ли принесет смерть этот черный крест или сбросит ее двумя кварталами дальше. Страх снова находил волнами: крест приближается, крест над тобой… Геня не сразу поняла: смерть эта настолько быстрая, что она угрожает тебе, когда летит в твою сторону, а когда она прямо над головой, то значит, что угроза уже миновала.

А потом и этот страх прошел, подобно огню, который угасает, пожрав все, что было возможно. На соседней крыше появились две девушки и несколько подростков. Они держались за веревки для белья, за перегородку голубятни, еще за что-то и смеялись.

— А вы там что?! — с удивлением крикнула им Геня. — У тети на именинах?!

— Ребята, перестаньте! — крикнул один из подростков. — Тетки боятся.

Геня погрозила им кулаком. Она рассердилась на них; как они могут смеяться, когда кругом столько слез и горя? Но тут налетела новая волна, опять завыло небо, опоганенное черными крестами, и кулак Гени невольно взметнулся вверх, словно она проклинала это небо за свою беззащитность.

Как из пригоршни, посыпались небольшие шипящие бруски; железная крыша загудела, как натянутый барабан. На крышах и во дворах засверкали целые хороводы крошечных красноватых лун, и сразу же из них стали рождаться маленькие, мягкие, добела раскаленные солнца. Геня с Драпаловой набросились на сверкающее пятнышко, которое было поближе к ним. В душе вспыхнула ярость, и вместе с тем Геня обрадовалась. Она била лопатой, сыпала песок на огненные глаза словно оглушенной змеи, топтала головку потушенной зажигалки своими сбитыми каблуками. Она дрожала от ярости и радости: наконец-то можно по-настоящему драться, хотя бы с этими осколками гитлеровской мощи.