Ежи Путрамент - Сентябрь

Во второй половине дня, подхваченная течением, которое родилось где-то на Новом Святе, Гейсс двинулась через площадь Трех Крестов по направлению к парку Фраскатти. Здесь говорили уже не только о том, что союзники объявили Германии войну, но и о последствиях этого акта.

— Англичане высадились в Гдыне, — уверял какой-то толстячок.

Гейсс его лицо показалось знакомым — румянощекий, в пенсне, с усиками. «Ведь это Кулибаба, людовец!» — вспомнила она и мгновение колебалась: пять лет назад она тиснула о нем статейку, разоблачая какие-то махинации в банчишке на Свентокшиской. Кулибаба не унимался, он даже называл броненосцы: «Рипалс», «Принц Уэльский», «Редаун», которые встали на якорь в Оксивье [53] Оксивье — район в Гдыне. .

Гейсс обрадовалась: «Я тогда не подписала статьи, чувствовала, что…» — и протянула руку:

— Пан адвокат, какая встреча!

До французского посольства они дошли вместе. Толпа позади становилась все более плотной и нажимала на них. Впереди позолоченная решетка двора и ворота, которые как раз в этот момент закрывали три лакея в темных ливреях.

— Вивляфранс! Вивляфранс! [54] Да здравствует Франция! — кричали сзади; люди в передних рядах ломились в ворота, на них напирали восторженные поклонники Франции, а французские лакеи их отталкивали. Гейсс и Кулибаба внезапно очутились впереди, их притиснули к решетке.

— Ой! — крикнула Гейсс, едва успев вытащить туфлю из-под нижней перекладины ворот. — Осторожнее, господа! — напрасно молила она.

— Вивляфранс! — громко скандировала толпа.

— Poussez, poussez donc! — тоже кричал, но тише старший лакей на двух младших лакеев, подталкивая их: — Merde alors! Foutez les dehors! Foutez les donc. Ils sont bien emmerdants, ces braves Polonais! Braves Polonais! [55] Толкайте, толкайте же! Черт! Гоните их прочь! Гоните же их! Они очень надоедливы, эти славные поляки! Славные поляки! (франц.)

Только немногие избранные, затесавшиеся в толпе, поняли смысл этих слов, поэтому последовала новая волна «вивляфрансов». У Гейсс, которую притиснули к решетке так, что она не могла податься ни вперед, ни назад, явилась спасительная идея:

— Марсельезу! Споем Марсельезу!

Запели одновременно несколько голосов; замечательная мелодия и любовь к патетическим сценам подействовали на толпу, она застыла, словно ее привинтили к мостовой. Старший лакей ловко этим воспользовался — захлопнул ворота, щелкнул ключом.

— Уфф! — Он вытер пот со лба и вполголоса прокомментировал: — On ne sait jamais avec les Polonais! Lа bas, les tapisseries, des merveilles!.. [56] Никогда не знаешь, чего ждать от поляков! Здесь ковры, роскошь! (франц.) — и добавил еще несколько бранных слов.

— Taisez-vous [57] Замолчите! (франц.) — не выдержала Гейсс и с безупречным волынским акцентом объяснила через решетку лакею, что многие в толпе могут его понять.

Лакей сделал гримасу, махнул рукой, потом задумался и встал навытяжку.

Пение кончилось, и тогда на втором этаже отворилось окно; человек с круглым, благообразным, добродушным — если бы не хитроватые глазки — лицом показался толпе, милостиво помахивая правой рукой. «Посол! Посол!» — мелькнула у всех мысль. Энтузиасты еще дружнее закричали «вивляфранс».

— Тише! — запищали и зашикали на них. — Он будет говорить!

— Мсье Ноэль! — похвастала Гейсс перед Кулибабой. — Я его знаю! Тише!

Тишина. Ноэль по инерции еще с полминуты щедро наделял толпу улыбками и махал ручкой, пока наконец не понял, к чему его обязывает воцарившаяся тишина. Он начал беспокойно вертеться, хитровато-добродушное выражение его глаз потускнело, вместо улыбки на лице появилась тень физического страдания, словно у него внезапно разболелся живот.

— Посол, скажите что-нибудь! — повелительно прозвучал из дальних рядов чей-то одинокий голос, тотчас заглушенный услужливым шиканьем.

Ноэль стиснул зубы, но потом все-таки произнес речь, состоявшую из восьми или самое большое двенадцати слов. Из них три поняли все: «Та страфствует Польша!»

— Вивляфранс, вивляфранс! — закричали в толпе. Посол улыбнулся и исчез. Публика продолжала кричать.

Кричали бы, вероятно, еще долго, но вернулся лакей и сказал своим помощникам:

— Allez, on va cacher les tapisseries, laissez ces pauvres diables! [58] Ладно! Пошли прятать ковры, оставьте этих жалких бедняков! (франц.). (См.: Leon Noël, L'agression allemande contre la Pologne, Paris, Flammarion, 1946, p. 488–489. — Прим. автора.)

— Господа! — сейчас же подхватила Гейсс. — Довольно, у них тут тоже важная государственная работа. По домам!