Ежи Путрамент - Сентябрь

Отряд двинулся дальше, невидимая пыль пахла уходящим сухим летом. Спустя полчаса в деревню пришло в три раза больше солдат. Вальчак взял Кальве под руку.

— Пойдемте ляжем спать. Так может тянуться всю ночь. Батальон в полном составе. Может быть, это фланговый отряд крупной части? Черт возьми, а вдруг и на самом деле не так уж все плохо? Зачем бы они лезли сюда?

Казалось, что он прав. На следующее утро Вальчак и его друзья прошли через станцию, на которой стояли три длинных товарных поезда. Паровозы шипели, повернувшись мордами на запад, в вагонах полным-полно солдат, несколько платформ забито орудиями, прикрытыми зеленым брезентом.

Не останавливаясь, они проталкивались сквозь толпу женщин, глазевших на поезда. И здесь обрывки разговоров звучали одинаково: «На Берлин!»

— На Берлин! — повторяла Гейсс в течение всей субботы. — На Берлин, наши пошли на Берлин! Армия «Познань», генерал Кутшеба, я его знаю, он замечательно танцует английский вальс! — Она несла добрую весть всюду, где встречала людей своего круга.

Представители этого круга еще не нашли для себя форм гражданского существования применительно к новой исторической ситуации. Теперь из-за воздушных тревог число постоянных посетителей кафе сильно сократилось. Все чаще случалось, что люди, не связанные службой, внезапно ощущали привязанность к квартире, к дому, к ближайшему углу своего квартала, и если им приходилось куда-либо отлучаться, то они торопились вернуться к себе. Поэтому кафе стали похожи на железнодорожные вокзалы в уже далекую предвоенную эпоху (три дня тому назад) — четверть часа дикой давки, а потом сразу становится пусто и тревожно.

Нелегко было поддерживать отношения с этой изменчивой, нервной публикой, в неопределенные промежутки времени то появлявшейся, то исчезавшей. Гейсс весь день металась между Саксонской площадью, Краковским Предместьем и площадью Унии, не успевала менять туалет после обеда, так и не снимала свой любимый темно-серый костюм, который уродливо подчеркивал ее бурно вздымавшуюся грудь; у Гейсс не хватало времени, чтобы хорошенько подгримировать щеки и ресницы: капельки туши, растаявшей от сентябрьской жары и быстрого морганья веками, падали на мешки под глазами, украшали бороздки возле носа, пудра слипалась в комочки; Гейсс сразу постарела лет на десять.

Она этого не замечала. Ведь, помимо забот, испуга, страха, она испытывала и удовлетворение самого возвышенного свойства, вплоть до колотья в сердце. Публика была трудной, но и благодарной, как никогда раньше. Достаточно намекнуть, процедить полслова, иногда только открыть рот — и ближайшие слушатели уже подхватывают добычу, несут, передают другим и в своем более узком кругу делятся каждым словом Гейсс, как святой облаткой.

Люди жаждали утешения, как дети сластей. К счастью, в первый и особенно во второй день раздобыть эти сласти было нетрудно. Подумайте только: десятки танков уничтожены под Ченстоховой! В течение одного дня! Сколько танков у Гитлера? Ну, тысяча. Значит, если дальше так пойдет, то через две недели у него не останется ни одного танка. Это во-первых. А во-вторых, факт, что наши вторглись в Восточную Пруссию. В-третьих, теперь на Берлин!

Гейсс не поленилась и внимательно разглядела карту, даже отмерила линейкой: от Мендзыхуда сто шестьдесят километров, ни больше, ни меньше!

В воскресенье — то самое жаркое, пыльное воскресенье, когда мосты были забиты обозами и каждые полчаса раздавались сигналы воздушной тревоги, — копилка Гейсс с самого утра пополнилась свежими новостями. Пришли они в самую пору; Гейсс, как добрая тетя, весь предыдущий день запихивала в рот встречавшимся ей «детишкам» карамельки, начиненные «Берлином», и спустя какое-то время оделила, кажется, всех. Нервно переминаясь с ноги на ногу, она смотрела теперь, как сыплются в ее сумку новые «ракушки» или «ландринки»: на этот раз речь шла об английском и сразу после него — о французском ультиматуме.

Вот это было удовольствие! Репродукторы раструбили на улицах весть о радостном событии, и, таким образом, чтобы выдержать конкуренцию польского радио, Гейсс пришлось пока что научиться петь — как она сама себе говорила — колоратурой. Это было не особенно трудно: она называла несколько цифр, касающихся английского военного флота, и делилась воспоминаниями, заимствованными из какого-то шпионского фильма о линии Мажино. Последнее в особенности действовало безотказно. Люди замирали от удивления, слушая ее болтовню о мощных подземных укреплениях на Рейне и в Лотарингии, а наиболее изобретательные комментировали ее слова так: «Гитлер не переползет через эти укрепления и за два года»; при этом они причмокивали и радостно хлопали друг друга по плечу, словно линия Мажино обладала волшебной способностью задержать немецкие танки за тысячу километров к востоку, где-то под Радомско или Цеханувом.