Ежи Путрамент - Сентябрь

Они шли, отдыхали час, снова пускались в путь. Близился теплый, безоблачный, прозрачно-синий вечер. Где-то очень далеко на востоке они увидели легкий розовый просвет.

— Месяц всходит, — пробормотал Сосновский.

— Тише! — прошептал Вальчак, выражение лица у него было выжидательное.

Прислушивались минуту-две. Где-то далеко что-то происходило. Казалось, предосенний холодок медленно сковывал землю и она слегка — но всякий раз неожиданно — вздрагивала.

— Артиллерия! — наконец произнес Вальчак. — Должно быть, километров за сто…

— В какой стороне?

Они снова стали прислушиваться. Но пожалуй, не через слух доходили до их сознания эти ощущения — беспредметные, не имевшие точного направления, — они воспринимали их всей кожей. Несколько минут спустя на бесшумном фоне возникло нечто новое: уже не вибрация, а глухие и тупые звуки, вернее, даже шорох.

— Что же это с луной? — Кальве не дождался объяснения физической природы шороха. — Запаздывает…

— Это вовсе не луна, — нехотя возразил Вальчак, — а пожар, но очень далеко.

— В нашем направлении, на востоке…

— Вероятно, бомбили…

Они прошли еще с полкилометра, наткнулись на деревушку. Должно быть, там все спали, было безлюдно и темно, даже собаки не лаяли, не предупреждали хозяев о появлении чужих. Друзья решили постучаться в какую-нибудь хату и снова остановились.

Смутный шорох стал приобретать определенный смысл: будто огромная гусеница ползла по дорожке, досыпанной гравием. Глухое трение о землю, иногда звучное эхо, чаще дробный топот. Вдали заржала лошадь, ее ржание донеслось сюда и показалось тонким, почти таким же мелодичным, как трель дрозда.

— Войска идут. — Вальчак даже вышел на середину улицы, словно надеясь что-то увидеть.

— Немцы! — испуганно и недоверчиво прошептал Кальве. — Надо бежать!..

— Куда? Назад в Козеборы?

Кальве сразу остыл и некоторое время молчал.

— В самом деле, с востока… А может, это свои?

— Что бы они стали делать в этой пустыне?

— Черт подери! Может, их разгромили? Они ищут выхода…

— Прямо в центр Германии? Невозможно!

— Значит, что? Наступление на Берлин? — с гневной иронией высказал Кальве глупейшее из возможных предположений. Шум становился все более отчетливым, на фоне ритмичного топота слышался скрип колес, даже обрывки разговоров…

— Это не могут быть немцы! — уговаривал себя Вальчак. — Это пехота. Немцы, наверно, передвигаются на машинах…

Кальве смотрел во все глаза, стараясь уловить в темноте контуры приближающегося отряда. Но оттого, что зарево осветило часть неба, еще сильнее сгустилась темнота вокруг них. Только черные треугольники крыш деревенских хат вырисовывались на синеве неба. Как тогда, в тюрьме, недавние узники ждали, когда же прозвучит первое слово, которое решит их судьбу…

Наконец случайный порыв ветерка пригнал к ним кислый и резкий солдатский запах, а вместе с этой удушливой смесью железа и пота долетел, словно окутанный мягким мхом, нежный цветок солдатского красноречия: «Заткни глотку, сукин сын!»

Стремительно нарастала масса звуков. Из темноты внезапно вынырнули силуэты солдат в касках, со штыками на винтовках. Солдаты шли по обе стороны дороги, слегка наклонившись, упругим, хорошо натренированным шагом, Кальве инстинктивно отступил назад, и сразу грянуло «hände hoch!» [52] Руки вверх! (нем.) с явно привисленским акцентом.

— Свои, свои, спокойно! — крикнул Вальчак.

— Что за деревушка? — подскочил к ним с пистолетом какой-то человек, видимо унтер-офицер. Вальчак молчал. Черт, они не знали, что ответить — пришли сюда ночью.

— Ну? — грозно прорычал тот же голос. — Говори или…

— Дембина, — неожиданно пришла Вальчаку на помощь темная фигура у ворот.

— Где немцы?

— Нет, нет, ничего не слыхать, — продолжал тот же голос, и Вальчак вдруг заметил, что во всех дворах стоят люди, белеют силуэты женщин, пожалуй, даже дети вышли на дорогу.

— Марш-марш! — рявкнул на своих унтер-офицер. Солдаты сразу же двинулись двумя недлинными рядами.

— Головной дозор, — пояснил Вальчак.

Через несколько минут подошла вся рота. По команде — пятиминутная остановка, чтобы напиться воды, оправиться. Солдаты разбежались по дворам, заскрипели колодезные журавли, и сразу у многих ворот завязались разговоры на одну и ту же тему: что происходит, не отдавайте нас немцам, куда идете?

— На Берлин! — отвечали солдаты на все вопросы, и неизвестно было, отделываются ли они злой шуткой, чтобы не выдавать военную тайну, или хотят утешить неразумное гражданское население ослепительной перспективой победы.