Ежи Путрамент - Сентябрь

«Они могли бы и меня…» — снова заговорило это чувство. И, только переломив его, Новак наконец находит ту мысль, которая толкнула его от ратуши к домику Кагана: «Нет, именно меня не могли бы. Потому что я не ношу пейсов. Подошли, посмотрели — и ничего. Я не обрезанный. Великая сила. Могли бы, но не захотели. Им чихать на божьи и человеческие законы, но другие законы они уважают. Другие, свои. Божья заповедь гласит: не убий! Их заповедь гласит: не убий, но обрезанного можно. Значит, и другие заповеди… Как там насчет того, чтобы не пожелать ни осла, ни вола ближнего твоего?»

Домик Кагана смотрел на него слепыми прямоугольниками черных окон, и Новак тоже на них смотрел. Должно быть, взор его был полон такого ненасытного желания, что хозяин домика вышел на улицу.

— Добрый вечер. — Каган любезно поклонился, хотя был сильно напуган. — Вы слышали, какая беда с несчастным Иойной?

Новак утвердительно кивнул, но рассказ свой не стал повторять: несколько минут они вместе сокрушались по поводу гибели Иойны, прихода немцев, трагедии Польши.

— Но что же мы так, на улице, — спохватился Каган. — Извините меня, пожалуйста, не зайдете ли в дом? Вы стоите здесь, а может, у вас ко мне дело?

— Нет, я просто так! — ответил Новак. — Покойной ночи, я пойду. Да, такое горе… — И он очень быстро пошел домой, сжимая в кармане смятые бумажки.

Трагедия Польши мучила Новака всю ночь, его преследовали кошмары, несколько раз он просыпался, тяжело вздыхал. И только та подспудная, заботливо извлеченная наружу мысль принесла ему облегчение. Когда два дня спустя в местечко пришел немецкий полк, Новак встретил его совершенно спокойно и даже объяснял другим: немцы строги, но у них свой порядок. И, выговаривая слово «свой», он незаметно для себя округлял губы, словно облизываясь.

Они миновали задворки местечка. Направо и налево по тропинкам, по дорожкам, которые вели в одиноко стоявшие усадьбы, растекались небольшие группы людей в бурых халатах.

— Как вода из дырявого ведра, — заметил Вальчак.

— Правильно, — равнодушно, но твердо ответил Сосновский: он всегда соглашался с фактами. Кригер, разумеется, возразил:

— Ничего подобного. Как раз неправильно. Идя всем скопом, мы становимся силой, более того, становимся проблемой, — сказал он, многозначительно подняв палец. — С нами тогда надо считаться. А так, — он надул губы и презрительно махнул рукой, — по нескольку человек, в этих халатах… Любой полицейский нас сразу загребет…

Вальчак фыркнул.

— Как ты считаешь, Макс, пожалуй, и нам пора?

— Что пора, почему пора? — забеспокоился Кригер.

Кальве молча кивнул.

— Выметаться из толпы, — ответил Вальчак. — Из проблемы, — иронически повысил он голос и тоже сделал рукой затейливый жест. — Пока нас не захватили немцы…

Кригер вскипел и еще раз привел вещественные, по его определению, доказательства.

— А по существу дела… — продолжал он, когда они уже свернули на узкую мощеную дорогу, обсаженную ровненько подстриженными вербами, — …я принципиально считаю…

Впрочем, он послушно шел за ними, не делая практических выводов из своей столь красноречиво выраженной позиции. Он привык оставаться в меньшинстве и был достаточно дисциплинирован, чтобы вопреки собственному мнению выполнять решения большинства. Кажется, ему принесли большой вред иронически-лестные слова, высказанные по его адресу тем же Кальве давно, лет пятнадцать тому назад: «Из нашего Кригера когда-нибудь выйдет сильный диалектик». Хотя Кригер и тогда был недоверчив и всюду ему мерещились подвохи, но почему-то эти слова он принял за чистую монету и, поскольку довольно высоко (надо иметь в виду характер Кригера) ценил Кальве, решил не обмануть его надежд. Кальве, конечно, не догадывался, что Кригер в какой-то степени ради него раздувает почти до масштабов партийной дискуссии каждый самый пустяковый вопрос. Иногда Кальве выходил из себя, но чаще применял более действенный метод: тушил пламя речей Романа мелким песком молчания. После примерно часового монолога пылкий Кригер обычно трубил победу и затихал.

На этот раз он замолчал раньше: они дошли до конца дороги, до закрытых ворот, за которыми прятался среди георгинов и сирени одноэтажный домик.

— Рудольф Мюллер, — с удовлетворением прочитал Вальчак. — Именно это нам и требуется.

Кригер хмурился и ворчал во время предварительных переговоров с угрюмым толстопузым хозяином. Мюллер в конце концов уступил натиску Вальчака, позвал свою прекрасную половину, во всем уподобившуюся ему за тридцать лет совместной жизни, и приказал ей достать какое-нибудь тряпье. Всей гурьбой они вошли в чулан, где хранились в сундуке вычищенные и подштопанные «гарнитуры» для конюхов, вероятно, еще со времен «железного канцлера». Здесь на Кригера снова нашла вдохновенная жажда спора: он решил, что ему нарочно всучили самое скверное тряпье.