Ежи Путрамент - Сентябрь

— Бой, сильнейший! — бранился Дунецкий уже в пути. — Мерзавцы, сукины дети! Ночной переход без бокового охранения. Один немец нажал курок, и сразу целый батальон развернулся в цепь на открытой местности. А остальные давай бог ноги! И нас, поскольку мы были впереди, оставили черту на закуску!

Маркевич утешал его: это все-таки не танки. Дунецкий плевался и махал рукой, грозя, что попадись ему только командир батальона… «Ну и что ты ему сделаешь?» — вдруг подумал Маркевич.

Вскоре он удовлетворил свое любопытство. Вечером они нагнали полк на новых позициях, за небольшой извилистой речкой. Дунецкий тут же начал бранить штаб, добиваясь доклада полковнику. Его не сразу приняли, а вернулся он спустя четверть часа.

— Ну и что? — кинулся к нему Маркевич.

Дунецкий оглянулся, свернул к сосенкам, где никого не было.

— Десять дней гауптвахты, — сказал он с гордостью. — Не может быть! Ну и сбили вы с него спесь!

— Как бы не так! Не его на гауптвахту, а меня!

— Как? За что? За дерзость? Кто-то донес?

— Ничего подобного! За то, что самовольно увел роту! Не послушался, видите ли, приказа об отступлении! Понимаете? Не понимаете? Эх, и шляпа же вы! Начальник всегда прав, даже если наложил в штаны. Но не беспокойтесь, дня моего ареста еще долго ждать. Отсижу после войны.

Забуж лежал в конце проселочной ухабистой дороги, километрах в двадцати от силезско-варшавского шоссе. Квадратный рынок, обрамленный двухэтажными каменными домиками, повернутыми к нему ребром, был слишком велик для нынешних потребностей города, но помнил еще старое время, когда забужские сапоги славились от Петрокова до Келец и даже иногда, впрочем редко, добирались до Кракова и Варшавы. От эпохи расцвета в Забуже осталось несколько десятков сапожников, живущих в темных хибарках на узких улицах, разбегающихся от рынка во все стороны. Один раз в неделю, по средам, сапожники выносили на рынок плоды последних семидесяти, а то и более часов работы и раскладывали свой товар: те, что побогаче, — в ларьках, а большинство — попросту на булыжнике, садились на корточки, ждали крестьянок в красных передниках и платках внакидку, усатых хозяев. Крестьяне, однако, не торопились с покупками: свиньи и хлеб падали в цене. Забужанам жилось тяжело.

Правда, в Забуже было несколько человек, которым удалось выбиться из повседневной нужды. Например, Мечислав Новак или Герш Каган. Они открыли свои лавки и сами больше не вколачивали сапожные гвозди в набойки, не сшивали кожу дратвой; на них работали мастера, которым они еще оказывали благодеяние, беря их жалкий товар. Благодеяние это неплохо вознаграждалось: Новак обзавелся четырехкомнатным домом на Бжезницкой улице и граммофоном; Каган послал сына в Краков учиться на зубного врача и построил на рынке каменный домик, довольно большой, с двумя торговыми помещениями, которые он сдавал в аренду: одно под пивную, а другое именно Новаку, хоть тот и был его конкурентом.

Весть о войне докатилась до местечка только в полдень и вызвала сильное волнение. В течение нескольких часов хозяева не открывали лавок, почтовые служащие, сидевшие за окошечками, плохо понимали, чего от них хотят, путали адреса на телеграммах (которых в тот день, понятное дело, даже из Забужа было послано немало), вместо марок протягивали квитанции на оплату радио. Потом бургомистр, войт [47] Волостной староста. и начальник полицейского участка обошли наиболее зажиточные дома и кое-как навели порядок. Успешнее всего действовал участковый: влепил две штрафные квитанции, Мордке Левинштейну и Ицеку Ченстоховскому, за то, что они не открыли лавки. Кагана он только пожурил (еще бы, кто ему подарил высокие сапоги?).

Таким образом, жизнь мало-помалу вошла в нормальную колею. Наступающий вечер — канун субботнего праздника — парализовал почти все местечко. В осевших, покосившихся хибарках горели свечи. Забужанские сапожники и торговцы содовой водой, раскачиваясь над черными книгами, молились, а их унылое завывание в тот день приобрело новую, весьма уместную интонацию. После молитв, после ужина на темных улицах образовались группки отчаянно жестикулировавших людей. Более осторожные бормотали:

— Тут слишком близко, лучше не рисковать; может, податься куда-нибудь вглубь, допустим в Коньске?

Более смелые возражали:

— Что значит слишком близко? Сто километров! У нас есть еще время, посмотрим. В прошлую войну мы были ближе от границы на несколько миль, и то немцы только через месяц пришли…