Аурел Михале - Тревожные ночи

И пришлось нам теперь бороться не только против немцев, а и против холода, а пуще всего против голода. Перешли к обороне: половина бойцов сидела в окопах, другая — отдыхала в землянках. Забираться туда приходилось на четвереньках, как в берлогу. Сменялись каждый час. Раз в сутки, по вечерам, выдавали нам боеприпасы со строгим наказом экономить как только возможно. Тогда же раздавали и харч — каждому по горбушке замерзшего хлеба, по несколько кусочков сахару и сухарей. Не бог весть сколько, но хватало, чтобы вытянуть. Набирали мы в котелки снегу, растапливали на огне, который разводили у входа в землянки, клали в него сахар и попивали подслащенную горячую водичку, закусывая мерзлым хлебом. Остальной сахар и сухари откладывали на утро. Но вот как с конями быть? Что с ними делать? Сколько ни думали, ничего придумать не могли. Дневной рацион растянули на три дня. А дальше — крышка. Давать больше было нечего…

Так и сидели мы там, как в аду, среди диких гор и вьюги. Коней больно жаль было! Совсем обезумели с голодухи, ржали целые дни, не умолкая, сердце разрывалось. Обхаживали бойцы их, как могли. Да что толку! Помочь-то им были бессильны. Отчаялись мы совсем. Решили тогда сорвать верха с повозок. Сняли рогожу, растрепали ее и скормили коням. Да разве это корм! И солнце рогожу палило, и дожди ее поливали, истлела почти совсем. Только и хватило что на то утро. А дальше что делать? Начали кони дышла грызть и ружейные приклады, начали ремни жевать, которыми пулеметы к вьючным седлам привязывали. Да разве таким кормом насытишься? Стали наши кони беситься. То один, то другой сорвется с привязи и умчится куда глаза глядят, пока не сгинет в лесной чаще.

Тогда командир разрешил нам давать коням молодые мягкие побеги сосен и елей. Но через несколько дней начали кони у нас на глазах дохнуть. Корчились, мучились, как от какой-то внутренней болезни. Догадались вскоре, в чем причина, — сосновые щепы прокалывали им кишки. За несколько дней потеряли почти треть всех лошадей. Командир поспешил дать тогда приказ каптенармусам резать коней в пищу.

Вот тогда-то и узнали мы по-настоящему деда Андрея. Он входил в наш пулеметный расчет. Пришел он к нам, как сейчас помню, когда мы бились на Муреше. Осенью это было, ночью. Тьма кромешная. Холодище. Дождь льет. Сырость до костей прохватывает. Прятались мы в кустарнике на берегу, наутро предстояло переправиться на тот берег, ударить внезапно по немецким позициям. Вот тут как раз — время уже к полуночи подходило — и заявляется к нам боец народного ополчения из интендантской части нашего полка. Да не один, а ведет за узду коня. Остановился у того места, где мы под листвой прятались, и спрашивает, как пройти к командиру.

— А к чему он тебе? — стал у него выпытывать сержант.

— Да вот пришел к вам с лошадкой, воевать.

Помню, как один из наших бойцов, Гурица, — погиб он в ту ночь, поглотили его воды Муреша — расхохочется прямо ему в лицо:

— Да неужто, дедуся, взаправду немцев бить собрался? Может, до самого Берлина на своей кляче добраться задумал?

Ополченец только поглядел на него, рассердился, видно, за эту насмешку. Но смолчал. Закурил, пряча цигарку в кулаке. Тогда впервые и разглядел я его при огоньке цигарки. Усы седые, висячие. Лицо все в морщинах, худое, на щеках щетина рыжая. Фуражка на голове старая, потрепанная; костистый лоб до половины прикрыт обвислым ее козырьком. И глаза его успел увидеть: большие, ласковые они у него были, жалостливые. Тут сержант забрал его с собой — пошли они пробираться сквозь кусты к командиру.

Много шуток отпустили мы тогда по адресу деда и его лошадки. Рот, правда, ладонями прикрывали, шуметь-то больно нельзя было. Немец под боком. Вскоре вернулся сержант, а с ним боец со своим конягой. Попросил он, оказывается, командира, чтобы определили его с лошадью в наш расчет. Шепнул нам сержант его имя: Андрей Бырку его звали. Но мы в ту же ночь окрестили его «дедом Андреем». Так и осталось за ним это прозвище до конца войны.

Под утро, до того как пойти нам в атаку, дед Андрей с час беседовал со своей лошадкой. Видно, друзья они были. Спросит ли дед ее о чем, укоряет ли в чем, она, словно его понимает, ржет тихонько в ответ да брюхом подрыгивает. Дед Андрей не должен был вместе с нами переправляться через Муреш — его хотели оставить на этом берегу, дождаться, пока мы гитлеровцев прогоним. Тогда только он должен был присоединиться к нам. Да куда там! Сколько ни бился с ним сержант, сколько ни уговаривали мы его — уперся, и ни в какую. Взвалил на седло пулемет, привязал ремнями, обнял ласково коня за шею и повел за узду вместе с нами в воду. Как он перешел Муреш, по совести сказать — не знаю. Такого нам немец задал жару, что в пору и о себе забыть. Да, сильно поредели в то утро наши ряды! Многие нашли смерть на дне Муреша.