Аурел Михале - Тревожные ночи

— Ну, теперь поговорим, господин ефрейтор, — обратился я к немцу.

Но тут я заметил, что гитлеровцы остановили наши атакующие роты приблизительно в ста шагах от «каменного дома». Зеленоватые цепи румын прижались к земле. Оттуда до «каменного дома» земля была ровная, как ладонь: мостовая, пустырь, потом другая улица, а там и рукой подать до нас. Я подумал, что немцы сильнее нас укрепились в доме: у них было больше пушек и пулеметов, и они ни на мгновение не прекращали огня…

Вскоре наши вновь поднялись в атаку, но уничтожающий огонь противника заставил их снова залечь… И опять наши попытались прорваться сквозь завесу огня и железа… Однако вновь залегли… У меня сердце кровью обливалось, когда я видел, как они бьются между жизнью и смертью под убийственным огнем немцев. И вдруг в моей голове мелькнула мысль: «Когда наши поднимутся снова в атаку, я взорву дом с немцами, с пушками, с пулеметами, со всем вместе». При этой мысли меня охватила безумная радость.

— Братцы, я помогу вам! — крикнул я в отверстие среди кирпичей, словно крик мой мог долететь до ушей наступающих. — Третья штурмовая группа еще жива! — продолжал я кричать. — Ну, поднимайтесь же!.. Ну!

Вдруг мне показалось, что они никогда не поднимутся. Мне стало очень досадно: почему эта мысль не пришла мне в голову раньше? На моих глазах выступили слезы…

Ефрейтора я больше не боялся. До тех пор пока у меня была горящая сигарета, он знал, что жизнь его в моих руках. Все мои мысли были обращены к нашим, к этим припавшим к земле зеленоватым цепям, которые не могли подняться в атаку…

— Еще разок, братцы! — начал я орать во все горло. — Еще раз! Давай!.. Ур-а-а!

И в это мгновение они поднялись! Глядя на них, я спокойно поднес сигарету к концу запального шнура… Когда шнур зашипел, я закрыл глаза… Страшный взрыв сотряс весь подвал. Я слышал, как с ужасным грохотом стали рушиться стены, словно проваливалась от края и до края вся земля…

…Той же ночью наши вытащили меня из-под лестницы с раздробленными ногами… Перед тем как добраться до меня, они обнаружили труп немецкого ефрейтора. На него обрушился потолок котельной…

Было это в Татрах. Три недели стояли мы с немцами друг против друга, лицом к лицу. Они над нами, на горе, мы под ними, в лощине. Они нас видели как на ладони и палили по нашим позициям без передышки. Так что наступать мы могли только ночью, передвигаясь ползком по обледенелому снегу. Да и тогда толку получалось немного. Немцы встречали нас бешеным огнем и еще швыряли вниз круглые гранаты, которые катились по склону, как камни. Днем мы укрывались в сосновом лесу, в землянках, выставив охрану далеко вперед, почти к самым немецким позициям.

Однако надежду выбить гитлеровцев мы не оставляли и как-то ночью снова пошли в наступление. И опять зря. Не было никакой возможности добраться до них незаметно. Гитлеровцы хорошо укрепились, боеприпасов у них было вдосталь, судя по тому, с какой щедростью они нас поливали огнем. И пришлось нам еще затемно вернуться несолоно хлебавши, таща на себе раненых и пулеметы.

В тот день налетела на Татры метель. Такая закружилась вьюга — зги не видать. Занесло сугробами не только все тропки наверх, к немцам, но и все дороги, ведущие вниз, в село, к нашим. А гитлеровцы и вьюгу себе на пользу обратить сумели: в следующую ночь под ее прикрытием спустились на лыжах вниз и, обойдя долину, зашли нам в тыл. Так что, когда утром наши каптенармусы отправились на санях за продовольствием и фуражом, пришлось им бежать от гитлеровцев во все лопатки. И вернулись они назад ни с чем.

Немец, как говорится, взял нас в клещи. Патронов осталось у нас — что у каждого в патронташе, да на ротных повозках. Харчей — сухарей, замерзшего хлеба и сахару — дня на три, на четыре, не больше. Но хуже всего обстояло дело с конями, что возили наши повозки и пулеметы. Сена и фуража оставалось всего на один день.

Все части нашего батальона заняли круговую оборону по кромке леса, а в середине разместили командные посты и обозы. Одна из рот попыталась было прорвать неприятельское кольцо, но не смогла. Гитлеровцы доставили вниз на лыжах и пушки, и огнеметы, и тяжелые пулеметы, а через день еще и свежее пополнение — вооруженных до зубов альпийских стрелков. Ясно было — они решили во что бы то ни стало выбить нас из долины, из которой мы вышибли их за одну ночь.

Однако ни им, ни нам не пришлось больше наступать. На следующий день метель возобновилась с еще большей силой. Ветер, свободно гулявший над каменистыми вершинами, яростно устремился в узкий желоб лощины, кружил и мел снег, засыпая нас белой пылью. Лес ревел под его натиском. Небо, вершины гор — все слилось в белесой непроницаемой мгле. Огромные сугробы завалили окопы и землянки, словно их никогда здесь и не было.