Пентти Хаанпяя - Избранное

Наступил март, и природа засверкала цветами финского флага: синевой неба и белизной снега.

В один из таких дней лейтенанта Йоппери официально занесли в списки пропавших без вести. И тогда сержант-снабженец Линтунен начал действовать. Он явился на квартиру лейтенанта и забрал его имущество. Оно вместилось в один бумажный мешок, на котором красовался двуглавый орел.

Из-под кровати были извлечены покрытые пылью сапоги, и они смело двинулись навстречу новым приключениям.

Их судьбой и третьим хозяином стал сержант Нирва, так как он совсем недавно угостил снабженца немецким ромом и сигаретами.

Сержант, к своему счастью, встретил Линтунена в тот момент, когда снабженец тащил имущество Йоппери. Не случись этого, сапоги могли достаться кому-то другому, так как память у Линтунена была короткой, а желающих получить сапоги и всякий другой ходовой товар было хоть пруд пруди. Но раз уж Нирва попался навстречу и спросил, что в мешке, а бутылку рома Линтунен еще помнил, то сержант-снабженец ответил:

— Вот тебе сапоги. Хорошие сапоги, офицерские!

— Да это старые опорки! — возразил Нирва, когда сапоги были извлечены из мешка. — Нет ли у тебя яловых?

— Нет. Да и на что тебе яловые? Офицерские сапоги, заметь, лучше любых новых! Нашему брату без хорошей подмазки таких не найти!

Так сержант Нирва, ведавший тягловой частью батальона, крестьянин, имеющий свое хозяйство, честный северянин, как он сам любил называть себя, обзавелся сапогами.

В начале войны Нирва, тогда еще младший сержант, был твердо уверен в быстрой победе немцев. Немецкие танки шли вперед. Немцы наступают, вместе с ними наступают финны, и они вернут свое и возьмут, что захотят.

Так с боями они углубились в бездорожную тайгу. Сам господин капитан держал речь перед форсированием одной речушки и сказал, что здесь русские еще окажут небольшое сопротивление. Здесь их полевые оборонительные сооружения и, кажется, даже аэродром. Но дальше начнутся дороги, и тогда не надо будет ничего делать, знай посиживай себе в машинах, которые отстали из-за бездорожья и пока что догоняют наступающих.

Речку они форсировали, и далее действительно начались дороги, но и война началась настоящая, и Нирва стал понемногу догадываться, что об увеселительной автомобильной прогулке, видимо, говорили просто в шутку.

Тогда он впервые увидел немцев, впервые увидел немецкий обоз и, как он сам утверждает, заплакал.

На четырехколесной телеге, крытой диковинной кибитке, запряженной шестью лошадьми, везли две кипы соломы. Черт возьми, с какими бахвалами мы связались! Значит, речи о молниеносной войне были тоже шуткой… Союзничек ни бельмеса не понимает в телегах! На таких колесах по этим дорогам далеко не уедешь.

И уши мулов в глазах Нирвы начали казаться все длиннее и длиннее — в два аршина. Они как бы насмехались над всем, превратили в шутку всю великую войну…

Тойво Нирва был возчик. Автомашины и тягачи вязли в болоте и были беспомощны, как младенцы без матери. А лошадь шла. Шла, если вожжи держал настоящий мужчина. Снабжение держалось на лошади, а от снабжения зависел весь военный успех.

В этом все убедились, когда чуть не попали в окружение и обоз, которым командовал человек, не разбиравшийся в лошадях, вернулся ни с чем, поскольку, мол, помешали болото и противник. Тогда наступил черед младшего сержанта Нирвы. Он провел обоз и даже привел обратно. Дорога была в порядке, а врага не было и в помине. Нужно было только рискнуть, только попытаться. А это нелегко — в кромешной тьме лошади проваливались в болото по самый хребет, и там, где вчера шел бой, ноги ступали по тропам. Пробираться надо было тихо, русские могли оказаться рядом; нужно было спешить, на русских здесь можно нарваться еще в сумерках, не говоря уже о светлом дне. Тому, кто не испытал этого маленького пути на Голгофу, поклажи на волокушах показались бы до смехотворного маленькими. Зато залегший в болоте солдат смог теперь как-то подзаправиться, перезарядить ружье и продолжать воевать.

На обратном пути они тащили раненых.

Обоз сделал много таких рейсов. Нирва не смыкал глаз по ночам. За это ему присвоили звание сержанта.

После этого война для него стала тихой и бесславной. Он трудился на конюшнях, заботился о лошадях, о сене и овсе, о конских подковах и о чистке лошадей. За тяглом, черт возьми, нужен уход, хоть человек и ведет воину! Но у него было время и посачковать, и даже заглянуть на огонек. Он знал толк в кулинарии, в кофе и даже в эрзац-кофе. Он умел испечь превосходные лепешки и вмиг изготовить жаркое. Он дулся в карты, философствовал о демобилизации и возрастных группах. Война, по его мнению, уже пройденный этап. Скоро можно будет держать под ружьем только младшее поколение. Они останутся охранять эти выгодные в военном отношении рубежи. Старшим скажут: «А ну, ребята, марш по домам!» Этот любитель попариться и выпить был и на четвертом десятке по-юношески жизнерадостен. Он то и дело появлялся на «берлинском базаре», где показывал себя ловким мастером языка жестов и мимики и удачливым торговцем.