Игорь Акимов - Дот

Непонятно.

Тимофей попытался думать, но ничего не получилось. Слишком мало информации, мысли не за что зацепиться. Да и силы почти на нуле. Были бы силы — уж что-нибудь сообразил бы… Хотелось одного: лечь, закрыть глаза, и открыть их только завтра утром. Но ведь мысль об этих танках, как заноза, не даст покойно отдохнуть…

Тимофей поглядел на Ромку и Залогина. Им проще. Они ждут его решения, и от усталости им почти безразлично, каким это решение будет; главное, чтоб поскорей найти хорошее место для ночлега.

Если нет мыслей — приходится ориентироваться на желания. А чего хочу я? — спросил себя Тимофей, и вспомнил: ведь только что думал: хочу лечь и закрыть глаза…

— Пойдем по следу, — сказал он. При этом Ван Ваныч неодобрительно покачал головой: опять упираешься рогом… Но кроме мудрости и здравого смысла есть еще и интуиция; как говорил тот же Ван Ваныч — самая высокая инстанция. На памяти Тимофея слово интуиция Ван Ваныч употребил то ли один, то ли два раза; обычно он говорил — чутье. Это было понятно и не трудно запомнить: если говорит чутье, то можно не слушать, что говорят мудрость и здравый смысл, и логика, и желания. Главное — услышать шепот чутья, как бы ни забивали этот шепот своими криками мозг и тело.

Каждая дорога куда-то ведет — еще один экземпляр из коллекции Ван Ваныча. Этот проселок вел в чащу. Смереки сомкнулись ветвями, под ними было сумеречно, но сквозь ветви проглядывало небо. Небо остывало; при этом к нему возвращался цвет — веселенькая голубизна. Но в ней уже наметился фиалковый оттенок.

И тут пограничники увидали танки.

Свои. Родные. Советские.

Танков было много.

Собственно говоря, пограничники увидали только пять-шесть штук, лесная теснина и слабеющий свет скрывали то, что находилось за ними; но в этих танках, в том, как они стояли, было нечто, подсказывающее, что они — только часть, небольшая доля чего-то огромного…

Ну вот и все. Пришли!..

Ромка и Залогин подхватили Тимофея, закинули его руки себе через плечи, побежали… Вернее — попытались бежать, но Тимофей уже не мог быстро передвигать ногами, ноги не поспевали, поволоклись… «Все, все, ребята, — задыхаясь, выговорил Тимофей, но его слова не дошли до их сознания, они все тянули и тянули, и тогда он так придавил их плечи, что они остановились сразу. — Уймитесь. Теперь-то куда спешить?..»

Они сели где стояли — в пыль размолотой траками дороги — сидели и смотрели. Как хорошо! Пока шли к своим, до этой минуты, они не загадывали: дойдут — не дойдут. Они просто не думали об этом. Конечно — дойдут… Но вот дошли — и оказалось, что в груди был какой-то комок. Дошли — и комок расслабился, исчез, и стало так легко, такая тяжесть упала с души…

Они сидели и смотрели на танки. Все тело — от макушки до пят — было заполнено сердцем. Чувство нельзя торопить, нельзя его комкать. Таких минут, как эта, не много наберется за всю жизнь. Впрочем, может быть и не мало, но чаще всего мы осознаем свое счастье лишь после того, как оно погасло.

Их счастье было недолгим.

В том, что они сейчас видели, в том, что происходило, — что-то было не так. Их глаза, их уши рождали информацию, которая стучала в их мозги, пока наконец скорлупа не лопнула. И тогда до них дошло: что-то не так. Танков было несколько, возможно даже — много, но они не видели ни одного танкиста. Не слышали голосов. Их не остановил секрет у входа в лощину, не окликнул часовой. Для пограничника это самая первая, автоматическая информация, — ведь до сих пор именно охрана была стержнем их повседневной жизни…

Что-то не так…

Они переглянулись. Слова были не нужны — сейчас они думали одинаково.

Тимофей медленно передвинул свой автомат из-за спины на грудь, беззвучно поставил его на боевой взвод.

Залогин и Ромка были уже на ногах.

— Рома, глянь, что там происходит…

Ромка кивнул Тимофею — и исчез между стволами смерек.

Его не было долго. Может — показалось, что долго; наконец он появился. Он появился между танками, и Тимофей сразу заметил, что в Ромке что-то изменилось. Он шел как-то вяло, растерянно; как человек, из которого вынули пружину.

Он подошел, облизнул губы. Его не торопили: ведь видно, что человеку трудно говорить.

— Никого, — наконец выдавил из себя Ромка. — Я даже не стал идти далеко… Незачем.

— Все погибли?

— Нет. — С каждым словом Ромке говорилось все легче. — Просто никого нет. Ни одного человека.

Он помог Тимофею подняться. Странно, что раны не болели. Вдруг перестали отзываться толчками боли на каждый шаг, словно они отупели, или исчезли вовсе, — корова слизнула… И мысли… куда делись мысли? Голова была пустой-пустой… Глаза жили; они отмечали каждую мелочь на перемолотой траками земле, каждое пятно на коре смерек и осин (бессмысленная работа; вот когда мозги не думают — тогда и понимаешь, сколько работы проделывают ежесекундно твои глаза). И уши жили. Но не слышали ничего. Даже птиц не было слышно.