Игорь Акимов - Дот

Танки стояли двумя рядами, напротив друг друга. Возле каждого были следы — как они разворачивались на месте и пятились с дороги, освобождая проезд. А потом что-то из танков ушло. Будь это обычная остановка, даже на долго, даже на очень долго, — с танками ничего бы не произошло. Ну поржавели бы немножко, эка невидаль! — бывает… А тут и суток не прошло — ведь только вчера это случилось, — но оказалось, что много и не надо. Очевидно, в танках сразу начался этот процесс, эта трансформация (сразу, как до них дошла сущность происшедшего): из них уходила, вытекала, испарялась готовность к отпору, к удару, к терпению — готовность к проявлению силы, — и сейчас это были уже не боевые машины, а часть окружающего леса, такие же, как валуны и умершие, пожираемые трупоедами-лишайниками, истлевающие огромные деревья. Танки пока не умерли совсем, но они уже смирились, они уже приняли новую свою судьбу, уже искали свою неотделимость от окружающего леса.

С краю стояли знакомые со школы БТ-5. Вот такой сходу перелетал через провал моста в фильме «Трактористы». Или это был «Парень из нашего города»? Наверное — так… Эти танки часто появлялись в спецвыпусках кинохроники и на фотографиях в «Правде» и «Красной звезде»: Халхин-Гол, озеро Хасан. А вон тот танк, что сразу за ними, — массивный, трехбашенный, с короткой пушкой, — это ведь Т-28!..

Возле крайнего танка Тимофей остановился, прикоснулся к броне, провел по ней рукой. Потом приложил ладонь к броне; не прижал — именно приложил. Тимофей не думал о том, что именно надеется почувствовать, но такое желание возникло, — вот и потрогал. И не почувствовал ничего. Ни холода, ни жесткости. От танка вообще ничего не передалось…

В нем уже не было души.

Это было как измена.

Или шаг в пустоту.

Тимофей хотел видеть их все — и пошел вперед. Они прошли поворот — и застыли. Сколько видел глаз — с обеих сторон дороги стояли танки. Здесь был не батальон, не полк и даже не бригада. Пожалуй — дивизия. Аккуратные, без вмятин на броне, без следов гари, даже без царапин. Хоть сейчас на парад, на Красную площадь. Вчера был второй день войны, вчера эти танки сюда свернули (или сегодня?); значит, по немцам вся эта армада, которой по силам было проломить дорогу до Кракова или до Варшавы, — не сделала ни одного выстрела…

Тимофей взглянул на Ромку:

— Как у них с боезапасом?

— Полный комплект, — сказал Ромка. — Я в двух проверил. Вот в этом «КВ» — мне всегда хотелось посмотреть, что внутри такой громадины, — и вон в той «тридцатьчетверке». Снаряды, патроны — все на месте. А горючего нет.

Так вот она какая — «тридцатьчетверка»…

Мысль возникла, но не нашла в душе Тимофея отзвука. «Тридцатьчетверка» — из теперь такого далекого прошлого — на железнодорожной платформе, под брезентом, охраняемая часовым — была сгустком мощи; даже сквозь брезент она транслировала свою энергию, пробуждая в душе волнение. Незримая — она была незабываема, она оставила впечатление на всю жизнь. А эта… Эта «тридцатьчетверка» была просто фактом, просто информацией, бесполезной конструкцией, на изготовление которой ушло… Тимофей прикинул… да уж двадцать-тридцать тонн стали на нее израсходовали. Тимофей не знал, на каком заводе клепали все эти танки, предположим — на харьковском. Сколько же стали для этого понадобилось! тысячи людей вложили в них свой труд! А сколько времени (не недель — месяцев!) огромный завод работал, чтобы выполнить это задание партии!.. И еще не забудь: сколько училищ готовили танкистов, чтобы эта сталь стала несокрушимым щитом и мечом Родины…

А они — все вместе — не выпустили по врагу ни одного снаряда…

Считай: танкистов — тех, кто привел сюда эти танки, — их ведь было больше тысячи! А если с пехотой — так и не одна тысяча. Это ведь какая силища! И что ж им помешало выбраться на шоссе, занять круговую оборону — и биться до последнего снаряда, до последнего патрона?..

Ладно, до шоссе не добрались… Но ведь могли послать за горючим взвод или даже роту, а сами — пусть не на шоссе, пусть хотя бы здесь — заняли бы круговую оборону. Если вкопать танки в землю — их же никакой силой не выковыряешь!..

В этом рассуждении оставалось сделать последний шаг, назвать случившееся своим именем; это слово было рядом, для его материализации не нужно было усилия, оно готово было само выкатиться — и поставить точку. Но Тимофей не дал ему ходу, не впустил ни в душу, ни в мозг. Я чего-то не знаю, подумал он. Что-то случилось такое — чего я не знаю. Поэтому не буду судить… Тимофей знал, что это самообман — но иначе не мог. Иначе — как жить с этим?..