Игорь Акимов - Дот

Но как? — из такого огня…

Не было душевных сил поднять к глазам бинокль. Да и что бы он разглядел? Разве он и так не знал, что там происходит?..

И без бинокля было видно, как огнеметчики пускают веерами струи огня, как солдаты приподнимаются и бросают в сторону дота гранаты, — да что толку? Вот если б они могли подползти (подняться — жар бы не позволил) хотя бы на десяток метров поближе…

Из кустарника ударили вслепую — в дым, в огонь — несколько МГ.

Затем пауза. Все ждут.

И опять — одинокий выстрел — и в цепи солдат вспыхнул костер: одним огнеметчиком меньше.

Неужели из всех русских лишь один уцелел? Но каким образом?..

Каким образом этот русский стреляет зряче — представить можно. Он залег в какой-нибудь воронке, куда не попала нефть; очевидно, на самом деле дым не такой плотный, как кажется отсюда, из траншеи. Во всяком случае — для русского. И он ловит моменты, когда в дыму возникают просветы. Для хорошего стрелка много не надо, хватит и двух-трех секунд, чтобы выстрелить точно. Но каким образом он выдерживает это пекло?..

Опять запели МГ — но тут же получили ответ из такого же инструмента. Когда русский пулеметчик почти сразу подавил две огневые точки — остальные замолчали. Если сейчас он переключится на солдат, а они так близко, что и целиться не нужно, — через минуту живых не останется ни одного…

Цепь стала отползать.

В распоряжении майора Ортнера был еще один аргумент: дотерпев, чтобы солдаты отползли на безопасное расстояние, ударить гаубичной батареей. Уже после первых залпов все живое рядом с дотом, во всех воронках, будет уничтожено. И стрелок не успеет вернуться под бетонный панцирь. Но огромные снаряды погасят пламя, прервут процесс выжигания, на который и была ставка. Так что же радикальней?.. Я как буриданов осел, с грустной улыбкой подумал майор Ортнер. Взвешивать — какое действие даст лучший результат — он сейчас не мог. Логика покинула его. Душа отвергала сам выбор метода убийства. Не победы — именно убийства. Странная мысль вдруг отчетливо отпечаталась в его сознании: я не хочу, чтобы он умер. Вообще не хочу, чтобы он умер от моей руки. Тем более — чтобы он умер вот так…

Ладно. Пусть идет как идет…

Уплыла победа.

Впрочем — ее и не было. Был мираж. Обольщение. И с чего вдруг я думал о ней, как о своей? Случись победа — по совести она принадлежала бы господину генералу: это ведь была его идея. Как же я мог так опуститься, что присвоил себе чужую мысль? Вот она, война; она лепит из тебя… нет, не лепит, — она сдирает с тебя красивенькие тряпки, которыми ты пытаешься прикрыть свою неприглядную наготу…

Вот так живешь, живешь, довольный собой, — и вдруг узнаешь о себе такое…

Опять в душе открылась пустота…

(Вот хорошая строчка, начало стихотворения, широкая дверь, в которую может войти любой человек, как себе домой, подумал майор Ортнер; но я же знаю, что следующую строчку, включающую свет в помещении, куда этого человека я впустил, я никогда не смогу написать; иначе я был бы не здесь…)

Опять открылась пустота, заслоненная на несколько минут действием и надеждой. Да, да, была и надежда! была… и только благодаря ей майор Ортнер своей пустоты не чувствовал, забыл о ней, хотя знал, что она здесь — его пустыня, его кара, его испытание. А теперь приходится признать: она все время была здесь. Я пуст, как мыльный пузырь, сказал себе майор Ортнер. Сейчас он не мог делать ничего. Абсолютно ничего. И потому даже докладывать не стал ни полковнику, ни господину генералу, хотя обязан был доложить о результатах атаки. Точнее — об отсутствии результатов. Ничего, подумал он, капитан доложит. Он воспринимал капитана, как соглядатая. Не с первого взгляда, не с первого дня, но сейчас уже не сомневался в его второй роли. У майора Ортнера до сих пор не было опыта участия в подобных играх, но он и не собирался осваивать эту подковерную премудрость. В его будущей жизни, ради которой сейчас он терпел то, что приходилось терпеть, не было места двойной игре. Все будет просто и ясно. Прозрачно. Впрочем — как и до сих пор…

Он тут же поймал себя на ошибке. Ведь жить будущим — самообман; жить нужно здесь и сейчас. Но как жить всем этим?..

Капитану он сказал: «Может быть, теперь русские все же уйдут. Если нет — вернемся к прежней схеме…»

Пала ночь.

«Пала ночь» — еще одна хорошая строчка, как калитка в Гефсиманский сад (с чего вдруг меня потянуло на ритмизированную речь?), а дальше — простыми словами — напомнить об утешении, которое Господь посылает каждому — и правому, и виновному, думал майор Ортнер. Мы несем свой крест, страдаем, терпим, а природа учит нас, какими нужно быть, как принимать свой крест, потому что только через его тяжесть и боль можно познать благотворную радость, а если достанет душевных сил — то и счастье… Это что же выходит? — опять улыбнулся он неожиданной мысли. — Выходит, что истинно счастлив только мазохист?..