Игорь Акимов - Дот

Черт побери этого капитана…

— Где лейтенант?

— По-моему, у него что-то с ногой, — сказал капитан. — Собирался к фельдшеру. Прикажете вызвать?

— Не надо, — сказал майор Ортнер. — Схожу сам. А вы пока распорядитесь… — Он представил, что скоро станет таким же, как они, потому что уже думать начинает так же, как они. И что же тогда останется от тебя, майор?.. Вопрос был риторический, ответ подразумевался, а может — его не знал никто; как говорится — жизнь покажет. Ну и ладно, сказал себе майор Ортнер, ну и ладно… — Вот что: распорядитесь-ка, чтобы солдатам выдали все пойло, какое мы имеем.

— Так ведь они же напьются в дым…

— Это в траншее. А как только пойдут на пулеметы — вмиг протрезвеют. Но кураж останется. И на кураже — быть может — они наконец доберутся до пулеметчиков.

Теперь — разыскать лейтенанта.

Конечно, проще было бы послать за ним, и он явился бы незамедлительно, однако вот какая штука: мы ведь не всегда поступаем по уму, так, как проще; иногда нас ведет — и мы идем за ним — чувство. Вот и теперь у майора Ортнера было чувство… нет — предчувствие чего-то, что созревало (в нем? или во вне?), наливалось светом, обретая прозрачность, как желтый виноград на солнце, и вот-вот должно было свершиться. Когда у тебя в строю остался последний лейтенант… Только не подумайте, что это чувство вины; на войне — какая еще вина? обыщитесь — не найдете… Но если у тебя остался последний лейтенант… это когда их много — их можно не замечать (не думать о каждом из них, или, простите за цинизм, который, увы, всегда правда, — не видеть за каждым из них человека), — а когда лейтенант не просто один, а именно последний… и у него — от всей его жизни — остались какие-нибудь последние полчаса… Военное поприще отбирает людей особого склада. Жестких. Циничных (сам вижу, что повтор; но он — для усиления, чтобы лучше запомнилось). «Батяня-комбат» звучит душевно и ласкает слух, однако смысл-то в этих словах простой: этот парень не сволочь. И только. Но если этот душевный человек еще и профи, он пошлет — не колеблясь — на заведомую гибель — столько человек, сколько потребуется для дела. И при этом его совесть будет молчать, и душа не будет болеть, потому что — как профи — он не может себе этого позволить. Потому что — позволь он себе сейчас слабину — он потеряет твердость, и сомнение поселится в его сердце. А на это он не имеет права, потому что у него за спиной — за его спиной! — родина…

Вы же понимаете, что комбат майор Ортнер был другим. Он не был «батяней», и в нем не было «военной косточки». То есть он был другой природы, другой душевной конституции. И принимал это, как данность, не давая этому оценки, чтобы и дальше жить с удовольствием и без сожалений. Потому что переделывать природу (в том числе и свою) берутся только неучи, не знающие элементарных естественных законов. Когда мог, когда позволяли обстоятельства, майор Ортнер действовал (чтобы не конфликтовать с собою) по велению души. Так и на этот раз. Не спрашивая никого, он обошел всю позицию (действие, естественное для командира), все места, где мог быть лейтенант. Увы. Пришлось возвратиться в расположение его роты. Унтер-офицер проявил готовность привести своего командира сей минут, но майор Ортнер одною лишь четкой раздельностью слов подчеркнул свое намерение: «Я — сам. Скажите — где…» Унтер-офицер затруднился объяснить и ребром ладони указал направление. Майор Ортнер выбрался из траншеи, прошел через кусты. Они закончились вдруг. Там был небольшой обрыв: подводная часть реки вымыла грунт, и земля в этом месте просела метра на два. Дальше, до самой реки, была заросшая сочной травой, ярким разнотравьем, ровная пойма. Лейтенант, нет, простите, судя по погонам — обер-лейтенант (и как же я это запамятовал? — подумал майор Ортнер; впрочем — без удивления и досады) был в очках. Тонких. Позолоченных. И эта деталь — очки — материализовала обер-лейтенанта в памяти майора Ортнера. Вчера я видел его… да, я видел его трижды, перед каждой атакой, вспомнил майор Ортнер. Он из первого пополнения, и конечно же представлялся мне, но ни этого момента, ни какого-либо иного случая, чтобы он открывал при мне рот, не помню. Если он хотел остаться незамеченным — у него это неплохо получилось. Но это сработало и против снайпера: где все остальные лейтенанты?! — а он — вот он — жив и невредим…

Обер-лейтенант сидел на краю обрыва и глядел вдаль, на юго-запад, где, следуя повороту ярко-зеленых гор, сверкала узкая сабля реки. Сапоги с наброшенными на голенища жесткими от уже высохшего пота носками стояли рядом; тут же лежала куртка. Обер-лейтенант не обернулся на звук шагов. Не глядя, он протирал ваткой между пальцами ног, и даже по его спине было видно, что он блаженствует. Майор Ортнер молча постоял, глядя на эту спину, а лейтенант все не оборачивался, и его расслабленная спина свидетельствовала, что это происходит естественно, без умысла и воли.