Игорь Акимов - Дот

— И сколько же в вашей эскадрилье самолетов?

— Сегодня — семь.

— И каждый поднимет?..

— Четыре бочки. Причем не полные. — Капитан увидал разочарование на лице майора Ортнера — и предостерегающе поднял руку. — Спокойно, майор. Считать умеете? — Майор Ортнер усмехнулся. — Вот так-то лучше. Базовая цифра: «хеншель» может поднять не больше четверти тонны. Это — максимум. Потолок. С четырьмя полными бочками он даже не взлетит! Но ведь кроме бочек мы должны учесть и зажигательные бомбы — это еще минус пятьдесят кг…

Капитан опять расцвел своим фирменным smilом. Счастливец; для него жизнь была игрой. А что для меня моя жизнь, подумал майор Ортнер, как ее обозначить одним словом? С ходу он ответить не смог — и это его огорчило. Он знал, что это означает, когда не можешь ответить сразу и просто.

— И наконец — самое важное. Что у нас самое важное, майор?

Это был простой вопрос.

— Разумеется — безопасность, — сказал майор Ортнер.

— Вот именно! Замечательная машина, на которой я сейчас летаю, и налегке-то обгоняет разве что телегу, а уж с таким грузом… Любой мало-мальски толковый пулеметчик, если заметит нас вовремя, срежет все машины, одну за другой…

— Безопасность я гарантирую, — перебил майор Ортнер. — Когда вы будете на подлете, в точно согласованное время по вершине ударит гаубичная батарея. Им будет не до вас.

— Это уже веселее!

— На сколько вылетов я могу рассчитывать?

— На один. Для нас это попутная задача. Еще до темна мы должны быть далеко на востоке.

— Так это будет сегодня? — непроизвольно вырвалось у майора Ортнера.

— А чем вас не устраивает сегодняшний день? Не успеете подготовиться к атаке?

— Да нет, все устраивает…

Осталось согласовать время атаки; договорились на восемь вечера. «Солнце уже не будет нашим помощником, — сказал капитан, — но это и не важно, если гаубицы прикроют нас на подлете…» — «Я сам проинструктирую командира батареи, — сказал майор Ортнер. — Едва вы появитесь из-за кряжа — гаубицы прекратят огонь. Вам потребуется не больше пятнадцати секунд, чтобы оказаться над целью. После канонады русские вас не услышат, да и смотреть они будут не в небо, а вниз: мы уже приучили их, что за время артподготовки успеваем подняться до середины склона. Так что риск для вас практически будет сведен к нулю…» — «Чтобы риск был сведен к нулю — так на войне не бывает, — сказал капитан. — Простите, майор, но это басня для дилетантов…»

Больше говорить было не о чем.

Но капитан еще несколько минут не уходил, смотрел, как через равные промежутки времени над дотом возникает огромная, утробно грохочущая вспышка пламени. Пару раз он даже взглянул на часы и с улыбкой покивал своим мыслям.

— Убейте — не понимаю: чего тут неприступного…

— Как писал великий Мольтке, — не глядя на него сказал майор Ортнер, — крепость крепка не стенами, а защитниками.

Ему стало неловко за свою банальность, но капитан ее не заметил.

— Мольтке? Не слышал о таком. — Капитан вопросительно взглянул на майора Ортнера, поэтому пришлось ответить:

— Да так… был в старину один вояка…

— В старину?.. Тогда понятно, почему не знаю.

До восьми оставалось больше трех часов. Тоска вернулась. Визит летчика вынудил ее отойти в сторону, но она никуда не делась; ее тяжелое присутствие угнетало мысли и взгляд, как зимний холод угнетает едва тлеющие свечи в неотапливаемой церкви. А теперь тоска и майор Ортнер опять остались наедине. Но не на равных: тоска облапила майора Ортнера, навалилась всей тяжестью, бесцеремонная, как насильник. И не было силы, чтобы сбросить ее. Потерпи, говорил себе майор Ортнер, это всего лишь болезнь. Душевная болезнь. Была бы сейчас у меня энергия — где тогда была бы тоска? Да я б и не помнил о ее существовании! Жил бы остраненно (иногда и счастливо) своей потаенной жизнью; исполнял бы роль (признаюсь: иногда она меня развлекает) умного, волевого офицера; старался бы не замечать время, чтобы сохранить душевные силы на следующую жизнь, когда жизнь потаенная и жизнь реальная наконец сольются, и я смогу наконец уйти из этого театра, смогу забросить все свои маски в чулан — и забыть о масках, и жить так, как всегда мечтал; просто жить… Как же мало во мне оказалось жизненной энергии, если всего за двое суток — впрочем, еще и двух суток не прошло, — я спалил ее дотла!..

Летчик ушел, но, незримый, был все еще здесь. Своею энергией он успел что-то изменить в окружающем пространстве, возможно — ионизировать воздух. Иначе говоря: оставить в этом пространстве нестираемую (и следует признать — весьма положительную) информацию. Информацию о чем?.. Если бы майор Ортнер сейчас был способен думать, если бы не овсяный кисель вместо мозгов… Но чувствовать он мог. И честность (слава богу, она была все еще при нем) назвала непривычное чувство, которое вдруг всплыло в его душе: зависть. Да, он вдруг понял, что завидует этому летчику. Вот нормальный, здоровый человек. Без комплексов. Должно быть, по утрам, бреясь, он с удовольствием разглядывает свое лицо, отмечая черты, которые подчеркивают его мужественность и волю. Он живет сегодняшним днем, а из прошлого помнит только хорошее. Даже эпизод с пятью англичанами, которые его сбили (а могли и убить), сейчас представляется ему забавным. Его жизнь — игра. Свободная, веселая игра. Несомненно — он умеет любить, и любит все и всех, кто окружает его. И не знаком с тоской. И скука для него даже не слово — пустой звук, который не замечаешь, поскольку он не заполнен личным опытом… Ну почему! почему я не могу жить так же? почему не могу так же любить, а значит и быть счастливым?..