Игорь Акимов - Дот

Откуда у русских МГ?

Вопрос наивный. После вчерашнего штурма (или это было уже позавчера?) на склоне валялось столько оружия, что хоть роту вооружай. Но пулеметов майор Ортнер там не видел ни одного, это он помнил. Уж на пулемет — когда ходил между телами убитых солдат — он бы обратил внимание. Кстати, сейчас майор Ортнер вспомнил, что некоторые убитые были без оружия. Потрудились гавроши…

Следом всплыл второй вопрос: отчего же предыдущие атаки русские отбивали крупнокалиберными?

Ими командует не дурак, в который уж раз признал майор Ортнер. Они приберегали трофейные пулеметы для такого вот случая — для массированной атаки. Маленький surprise. Который сработал. Теперь они будут отбиваться только из МГ. Значит, мне придется посылать солдат на заведомую бойню…

Тишина.

Ее подчеркивали хлопки и слабый треск неторопливых ракет.

Солдаты лежали ничком. Только тени жили; гонялись друг за дружкой в игре растянись-сожмись.

— Капитан, дайте сигнал… пусть отходят.

Уже в шесть должны были опять прилететь самолеты. На сон осталось… Майор Ортнер поглядел на светящийся циферблат своих «Tissot»: на сон оставалось меньше четырех часов. Меня никто не предупреждал, подумал он, что на войне самое главное — нормально выспаться. Конечно — и выжить. Но выжить — это уж как ляжет карта, как Господь распорядится, а вот выспаться… Возможно, со временем я этому научусь: рядом с окопами, не замечая стрельбы… Эта мысль сначала пришла — и лишь затем он ее осознал, и откуда-то нашлись силы — улыбнулся, причем для этого ему пришлось помочь лицу — осознанным усилием растянуть лицевые мышцы, так что даже уши затвердели. Еще сутки назад, подумал он, я представлял свою войну совсем иной. Вернее — совсем ее не представлял. Мой прошлый воинский опыт, по сути — туристический опыт присутствия на войне, как-то не вязался ни с окопами, ни с ежесекундным шансом познакомиться со смертью. Ведь я не собирался воевать! это не мое! я должен был отметиться на войне, получить запись в личном деле: был… показал себя… награжден… — и все! И только! Но вот прошло меньше тридцати часов — всего-то! — а я уже нахлебался дерьма — на всю жизнь хватит. И начинаю привыкать к его специфическому вкусу. И уже смирился, что и завтра, и через неделю, и потом…

Он вдруг вспомнил свое первое впечатление от этой долины. Тот изумительный момент, когда день еще не ушел, а вечер топчется где-то рядом, ожидая, когда ему освободят место. Воздух был густой и плотный, как вода, он светился от переполнявшей его энергии какого-то иного, параллельного мира, живущего здесь. Казалось, еще мгновение — и тот мир проявится, нарисуется в пространстве (не привязанный ни к этой земле, ни к этому воздуху) немыслимыми строениями и существами (или такими же людьми?), наполнится их жизнью и смыслом того, чем они живут. Что это было — ясновидение?.. Как жаль, подумал майор Ортнер, что я только чувствовал присутствие, но чего-то во мне не хватило — и я не смог ничего разглядеть…

Укладываясь на надувном матрасе, он надеялся, что едва закроет глаза — его тут же не станет; но усталость не подпускала сон. Опять заныла рана. Опять (вспомнил о завтрашней атаке) прихлынула тоска. О Господи! — шептал он, не имея в виду Бога, а всего лишь открывая этими словами клапан, чтобы тоске было куда уйти, освобождая душу, — о, Господи! Он повторял это, как мантру, снова и снова, и у него получилось. Тело стало легким, а потом его не стало совсем. Но мысли — куда от них денешься? — мысли вились над ним июльскими комарами, зудели; впрочем — не кусали. Ну — так сложилось, думал он, так сложилось, что я оказался здесь… этого уже не изменишь — это случилось, мне остается только это принять… принять таким, как оно есть… но я должен пройти через это — сквозь — как тень — не изменившись, не заразившись, оставшись прежним… ведь я знаю, что снова смогу быть счастливым — только если смогу вернуться туда, откуда пришел, таким, каким прежде был…

Естественно — такое возвращение было невозможно. Но сейчас у майора Ортнера не было сил устоять перед нахлынувшей слабостью. И он как бы раздвоился. Его душа грустила, тосковала о невозвратном, а ум, как дятел, долбил где-то в глубине: нет, нет, нет. Этот текст Морзе расшифровывался так: возвращение невозможно потому, что жизнь, как токарь, работает над куском полена, из которого каждого из нас вырезал папа Карло. Жизнь меняет резцы и программы, а мы узнаем об этом лишь по боли — когда резец, уже сняв лишнее, начинает пахать по живому. Даже если вроде бы ничего не происходит — оно происходит: боль — такой аргумент, против которого не поспоришь.