Игорь Акимов - Дот

И поспал-то совсем ничего. Не больше часа.

Потер ладонями лицо. Нет, нужно умыться…

Взглянул на Харти. Встревоженная рожа.

— Принеси воды. Не из бочки — из колодца.

Достал из-под подушки «вальтер», вложил в кобуру. Зачем вызывают, что там могло случиться, — не думал. Если нет информации — в гадании нет смысла. Тем более — на войне.

Не спешил.

Если летишь навстречу судьбе — а иначе ночной вызов трактовать невозможно, — поневоле стараешься продлить жизнь обычную, жизнь, которая складывается из простых вещей и простых действий, ценность которых становится вдруг очевидной. Продлить жизнь без судьбы.

Он понимал, что притормаживает, но насиловать себя, заставлять себя ускориться не стал. Надел брюки — посидел. Может — минуту, может — и того меньше. Посидел — пока не иссякла внутренняя потребность в этом. Затем натянул сапоги — и опять посидел. Неторопливо обмылся из таза. Только после этого ощутил свежесть и движение внутри себя: тугая, поблескивающая металлом пружина, поворачиваясь вокруг своей оси и одновременно разворачиваясь, стремительно всплывала из внутреннего космоса.

Вестовой — неразличимая тень — ждал на крыльце. Вытянулся, отдал честь.

— Прошу в коляску, господин майор.

— Поеду в своей машине…

Поглядел по сторонам. Ну и мрак! Только контуры крыш и крон деревьев — да и то когда глаз адаптируется к темноте — едва различимы на фоне звездного неба. Что-то припозднился молодой месяц…

Майор повернулся к невидимому Харти:

— Прихвати автомат… и ручной пулемет. Стрелять из пулемета приходилось?

— Нет, господин майор. Но я смогу.

— Ничего. У меня это неплохо получается.

Дорога была почти без поворотов, пустая и безликая, теплый воздух густ и упруг. Майор Ортнер снял фуражку, откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и разглядывал такие знакомые созвездия. Те же, что и дома. Разнолесье иногда подступало почти вплотную, и тогда кроны огромных тополей сплетались над головой, закрывая небо. Для засады даже днем — идеальные места, а уж ночью… Не успеешь оружие поднять — а уже все кончено. Впрочем, майор Ортнер подумал об этом только однажды, когда выезжали из села, да и то мельком. Если не можешь повлиять на обстоятельства — к чему напрягаться?.. Позавчера днем такая поездка заняла минут двадцать, но ночью время становится безразмерным, это известно.

Господин генерал сидели за своим столом, настоящим письменным столом — дубовым, резным, ручной работы; столешница обтянута коричневой кожей. (У нас одинаковая цветовая предрасположенность, — отметил майор Ортнер.) Была в этом столе — как игра, как намек — легкая вычурность, нечто бидермейерское; напоминание, что и до нас люди умели ценить красоту… Даже представить трудно, где в здешней глухомани он раздобыл такое чудо. Неужто возит за собой в обозе? Почему-то это предположение показалось майору Ортнеру смешным, и потянуло за собой ироническую фантазию, мол, наверное господин генерал возят с собой по Европе (да только ли по Европе?) и персональный унитаз с мягким поджопником, и новенькую фрачную пару с накрахмаленной манишкой, натянутой впрок на торс из папье-маше (торс, разумеется, исполнен на заказ — копия торса господина генерала, сделан по гипсовому слепку — как посмертные маски с покойников); и конечно же там должна быть коллекция галстуков-бабочек — под настроение; и лакированные штиблеты, и… и… На этом майор Ортнер иссяк. Сперва запнулся, затем забуксовал. Вдруг осознал, сколь банальной, даже пошлой оказалась его «фантазия». Да и природа этой иронии — признал майор Ортнер — не делает мне чести. Ну — есть между мною и господином генералом взаимная неприязнь. Такое случается. Начальство не выбирают. Тем более — в армии: служи — с кем довелось. Не можешь (не желаешь даже попытаться) упростить отношения, поискать общий язык — дело твое.

А все же стол хорош…

Господин генерал не поднимали головы от карты, вроде бы напряженно думали, неосознанно играя пальцами правой руки у себя на лбу. Эта игра напоминала перебор клавиш рояля. Майор Ортнер (делать-то нечего, садиться не приглашают), попытался уловить ритм игры, чтобы по нему затем угадать мелодию. Вроде бы Моцарт, его ритмический рисунок, но поручиться нельзя. К тому же, если господин генерал с умыслом держат паузу, а неосознанная игра пальцами передает его душевный настрой, то куда ближе к теме, скажем, Вагнер… (Судя по тому, что из всей германской музыки майор Ортнер припомнил только высочайшие вершины, нетрудно заключить, что музыка была не главным утешением его души.)