Игорь Акимов - Дот

Услышал голос сержанта: «Бей по тяжелому». Долго думаешь, командир…

Когда эта сталь прямо у тебя перед глазами, когда кажется — протяни руку — и вот она… что-то в ней есть такое… Если б еще знать, какой толщины эта стальная плита. Ведь одно дело — пять сантиметров, и совсем иное — двадцать пять. Или больше… Никакого удовольствия стучаться в такую дверь.

Ясное дело, решил Чапа, стрелять по башне — только добро переводить.

Чапа повел перекрестье прицела ниже, пальцы поворачивали штурвальчик бережно-бережно — и все же получалось рывками, приходилось сдавать назад, но не потому, что в этом была нужда, а чтобы себе доказать, что могу плавно…

— Ты что — заснул?

Чапа оторвался от прицела, повернулся к Ромке, оглядел его с головы до ног, как только что оглядывал танк. Как смотрят на старую телегу. После такого взгляда слова не нужны.

Опять приник к прицелу. Перекрестье аккуратно перечеркивало, как перевязанный крест-накрест бечевкой конверт, лючок водителя. Водитель высунулся наружу и что-то должно быть советовал стоящему рядом танкисту. Вот и думать не надо. Сама пушка выбрала — куда бить.

От грохота Чапа непроизвольно закрыл глаза, тут же открыл — да разве за снарядом уследишь? И Страшных с Залогиным тоже не поняли, куда попал снаряд, а вот Тимофей разглядел. Бронебойный врезался в башню с такой силой, что, казалось, должен был вырвать ее из тела танка, но угол соприкосновения с броней был слишком большим, больше 120 градусов, как прикинул Тимофей. Все же снаряд зарылся в броню и пропахал в ней борозду.

«Ач, яка добра в нього сталь!» — удовлетворенно пробормотал Чапа. Ему понравилось и то, что немцы не побросали ни ведер, ни брезента. Никто даже на землю не упал, а это нормальная реакция. Правда, было дело, присели, голова в плечи, но тут же сообразили, в чем дело — и опять за работу.

— Ну шо роздывляешься? — сказал он Ромке. — Заряджай осколковый.

Осколочный попал именно туда, куда следовало. Очевидно — положил всех, потому что больше там никто не появился. А потом тяжелый танк взревел мотором, попятился, сполз с шоссе и стал в стороне.

Что дальше?..

В долине — все то же. Маленькая неудача на шоссе немцев не разбудила. Стоят. Чего-то ждут. Может — вызвали авиацию?.. Да нет же! — вдруг сообразил Тимофей, — все куда проще. Этот генерал, должно быть, давно послал для удара с тыла небольшую ударную группу с саперами, и сейчас терпеливо ждет, когда они исполнят свое черное дело…

Тимофей бросился (именно бросился; это было столь резко и внезапно, что Страшных и Залогин с удивлением переглянулись: что случилось?) к перископу. Выдвинул его. Осмотрел подходы на обоих берегах реки. Никого. Но задний склон холма крут, для перископа недоступен… Тимофей ощутил, что спину сковало холодом. И пальцы заледенели. Даже на ногах… Может, немцы уже поднялись по склону, может, они уже рядом; может, саперы уже закладывают взрывчатку под стальную дверь в приямке… Столько времени потерять зря! и пропасть так глупо…

Тимофей отпустил ручки перископа, поглядел на товарищей. Почему они смотрят на меня так странно? Тут же вспомнил, как бросился к перископу… Если бы умел краснеть — покраснел бы. Стыдно, сержант.

— Надо бы взглянуть, как дела снаружи…

Подошел к пирамиде, взял автомат. Жаль — все гранаты внизу. Будем живы — распоряжусь, чтобы несколько штук всегда были под рукой.

Страшных и Залогин подошли, взяли свои автоматы. Понимают без слов. Как я мог так оплошать!..

Теперь неторопливо открыть дверь, как ни в чем не бывало…

Но вдруг немцы уже успели? вдруг они уже тут? Тогда — струя пуль тебе в лицо и в грудь, и следом — граната…

Тимофей замер на миг перед дверью — и все же заставил себя (переборол стыд) — глянул в глазок.

Никого.

Теперь стремительно выскочить наружу, чтобы успеть опередить их…

Но ведь разум — одно, а душа… вот в такие минуты — у таких людей — она всегда берет верх.

Тимофей неторопливо сдвинул засов, неторопливо открыл дверь (он ощутил, какая она тяжеленная, но пошла удивительно легко), неторопливо вышел в приямок и оглядел задний склон.

Никого.

Будь ты проклят — подумал о генерале. Теперь, сволота, ты у меня получишь за все. За страх. За стыд. Теперь ты у меня накушаешься так, как никогда в жизни не ел. Накормлю и в рот, и в жопу — глаза вылезут! Кстати — имей в виду — плевал я на все, что ты можешь против меня придумать…

Дышалось здесь куда легче, чем в каземате. Там притерпелись и уже не замечали ни застойного воздуха, ни дыма. Надо бы пока оставить дверь открытой, глядишь — сквознячком все и вытянет.