Когда Ковшов, предъявив справку, полученную от Симоновой, избежал ареста, предотвратил близкую для всех беду, в больнице были удивлены, допытывались, как же это удалось. Не мог Ковшов сказать о Симоновой, сослался на заступничество гестапо.
И это записали ему в строку, обвиняя в близости к оккупационным властям. «А может, его уже успели обломать? Может, права та женщина, которая назвала его оборотнем?»
Далеко не все, конечно, думали так. Большинство продолжало верить Ковшову и пресекало разговоры о его подарках, «черной кассе», сотрудничестве с врагом, приводили иные доводы:
— Ковер отдал? А может, и два следовало дать?! Отдал за доброе дело, пока фашисты не отобрали.
— Что ж, Ковшов наживается, капитал копит? Зачем же ему мелочами пробавляться? Стоит только продать рестораторам дневную выдачу хлеба на больницу — и он огребет в тысячу раз больше. А ты хлеб жуешь ежедневно. Цена же ему на рынке — сотня за булку!
— Сотрудничает? Кого же у нас арестовали гитлеровцы, кого он выдал? За такое «сотрудничество» ему надо в ноги поклониться!
Князь в лобовую атаку больше не ходил. Казалось, притихли и «господа» из городской управы. Может быть, они отказались от мысли подчинить больницу медико-санитарному управлению? Едва ли. Не раз городская управа направляла в больницу людей с требованием устроить их на работу. Одним разъясняли, что работа в больнице бесплатная, материально ничем не вознаграждается, и они уходили. Другие соглашались и на такие условия, но им говорили:
— К сожалению, нет вакансий. Если появятся — мы известим.
Боялись в больнице тех, кто приходил с направлением городской управы, ее медико-санитарного управления. Ворота для них были закрыты.
Тогда изменники из городской управы предприняли обходный маневр.
Не без участия управы и Батмиева зародилось недовольство Ковшовым в коллективе больницы. Некоторые врачи, работавшие в системе гитлеровских учреждений и медико-санитарного управления, встречая знакомых из больницы Красного Креста, тоном сочувствия говорили:
— Удивляемся вам, рукоплещем! Третий месяц работаете бесплатно. И голод, и неприятности выносите. Встретил вчера Веру Ефимовну — даже не узнал: похудела, постарела, как шестидесятилетняя. Недоедает, наверное…
Врач Красного Креста старался перевести разговор на другую тему. А осадочек в душе оставался. Зарождались мысли о том, что, может быть, лучше подчиниться городской управе? Будет зарплата… Паек… Не станет постоянного изматывающего нервного напряжения.
Все чаще слышал Ковшов разведочные вопросы: может быть, лучше подчиниться?..
Если говорить о личном мнении самого Ковшова, то и умом и сердцем своим он решительно восставал против подчинения городским властям. И вместе с тем постоянно, каждодневно чувствовал, что тучи над больницей сгущаются, что все работники очень устали. Дело не только в материальных лишениях. Не меньше, а может быть и значительно больше изматывало каждодневное напряжение нервов до предела.
Как ни трудна была работа врача, сестры, санитарки в госпитале среди страданий и мучений раненых, но и она теперь в условиях фашистской оккупации, вспоминалась как очень светлое время.
«Смеяться совсем, кажется, все мы разучились, — раздумывал Ковшов. — Смех же, радостная улыбка имеют огромное целебное значение. Право, об этом стоит даже научную работу написать. — И тут же мысль: — Если останемся в живых…»
Ребриков был снаряжен «на заготовку овощей и других продуктов». Ковшов просил его проинформировать о делах больницы, передать командованию партизанского отряда разговоры о необходимости подчиниться городской управе, узнать его мнение.
Ребриков и на этот раз удачно нашел связных на условленном месте отрядного «маяка». Через сутки с полной бричкой капусты и картофеля Ребриков возвратился.
То, что передал он Ковшову, очень обрадовало Петра Федоровича. Было приятно, что его соображения, хотя он и не высказал их связному, полностью совпали с советами командования отряда.
Теперь на разведочные вопросы о подчинении он отвечал коротко и жестко:
— Если вам подходит — подчиняйтесь.
Членам оргкомитета он высказал свои соображения более подробно, почему этого нельзя делать, вполне понятно, не ссылаясь на то, что передал ему Ребриков.
— Мы — лечебное учреждение, действующее в целях человеколюбия. Оно создано по почину народа и продолжает пользоваться всеобщей поддержкой патриотов города. Обстановка сложилась так, что фашистам пока не выгодно трогать больницу Красного Креста, а городская управа не может: общество Красного Креста нейтрально, да мы и поставили себя так, что «господа» побаиваются нахлобучки от хозяев. Все преимущества мы теряем сразу же, как подчинимся городской управе, всем этим изменникам и ничтожествам. Они станут хозяевами, они установят и свои порядки и, вполне возможно, начнут зверские расправы. Из патриотического учреждения мы превратимся в учреждение системы гитлеровского «нового порядка», станем прислужниками оккупационных властей, как бочкаровы и курицыны.
Читать дальше